Евгений Белоглазов 
Принцип суперпозиции

http://skomm.ru/princip
«Принцип суперпозиции»: Снежный Ком М; Москва; 2012
ISBN 978-5-904919-45-0
Аннотация

Таинственный взрыв в труднодоступных горах буквально сотрясает планету. Причина неясна: природное явление, испытание сверхсекретного оружия или даже — инопланетяне? Раскрыть тайну должны инспектор службы безопасности Мелвин Хесли и трое учёных-экспертов. Однако, чем дальше следствие, тем больше загадок. 
Единственный свидетель катастрофы рассказывает о явлении магнетического чёрного креста… 
В небольшом городке в нескольких десятках миль от эпицентра взрыва начинается форменная чертовщина. 
Появляются и исчезают «дубли» — уродливые призрачные копии участников событий… 
Неужели, мистика?
Но нет, роман Евгения Белоглазова — классическая «твёрдая» НФ. Пусть даже разгадать все загадки не под силу самому пытливому человеческому уму.

Евгений Белоглазов
Принцип Суперпозиции

ПРОЛОГ 

Теплая безлунная ночь, необъятная и невесомая, как дуновение свежего, насыщенного терпким запахом хвои ветерка, глядела на спящую землю мерцающими зрачками рассеянных в глубине бездонного неба звезд. Раскинувшийся по отрогам лес порой вздрагивал, но не шумел, а прислушивался к шорохам невидимых ночных обитателей. Изредка с тонким писком пролетали москиты; раз или два ухнул филин, и лишь разноголосое пение цикад нарушало царящее в округе безмолвие. Стив Гартнер, собиратель сосновой живицы, сидел на пороге своей лачуги и безучастно смотрел на остатки догорающего костра. Большие мозолистые руки с вздувшимися от тяжелой работы венами неподвижно лежали у него на коленях. Мысль о том, что он один в огромном лесу, давно уже не пугала его, а, наоборот, успокаивала, давала возможность чувствовать себя здесь полноправным хозяином. 
Разминая затекшие ноги, Гартнер встал, потянулся и, кряхтя от накопившейся за день усталости, направился к куче валежника, чтобы подбросить в костер несколько сучьев. Внезапно в лесу зародился новый звук. Стив прислушался и вскоре разобрал слабый гул затерявшегося где-то среди вершин самолета. Усевшись, Стив раскурил трубку, после чего вернулся к прерванным размышлениям. Итак, сезон работы закончен. Завтра за ним прилетят, погрузят нехитрый скарб и отвезут в родной городишко на берегу чистой Колд-Маунт-Ривер, где ждут не дождутся дедушку с лесными гостинцами смешливые круглолицые внучата.
Стив подумал, что пора укладываться спать, и только хотел подняться, как вдруг край неба озарился вспышкой неестественного света и мощный удар потряс землю.
На фоне гор, в ореоле радужно светящегося облака, возник огромный, пугающий своей близостью огненный полукруг, излучающий нестерпимо яркое голубое свечение. Из его центра появился и неудержимо стал расти симметричный черный крест с расходящимися и расширяющимися ветвями. Гигантские багровые струи вырывались из огненной стихии вверх и в стороны, закручивались причудливыми спиралями, но, скованные каким-то неведомым противодействием, снова обрушивались в бушующее раскаленное море.
Последнее, что почувствовал Стив, — это невыносимая тяжесть, сковавшая враз оцепеневшее тело. Голову стянуло тугим железным обручем. Обрушившийся с высоты грохот, вперемешку с оглушительным стрекотом цикад, разрывал перепонки. Толчок невероятной силы выбил из-под ног качнувшуюся землю, и он, проваливаясь в пустоту, утратил восприятие реальности и времени…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 
НАШЕСТВИЕ ФАНТОМОВ 

ШИФРОГРАММА 

Срочно. В Координационный Центр Целевой Программы Общеконтинентальной Готовности  

СООБЩАЮ, ЧТО 29 АВГУСТА  В 2 ч. 43 мин.  ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ, ПРИ ПРОВЕДЕНИИ ОЧЕРЕДНОГО ТЕЛЕСЕАНСА СО СПУТНИКОМ G-13  ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ УПРО-2[1], В КВАДРАТЕ 2840  СЕКТОРА Х-10  УСТАНОВЛЕН РАНЕЕ НЕИЗВЕСТНЫЙ ИСТОЧНИК ШИРОКОПОЛОСНОГО ИЗЛУЧЕНИЯ КОНЦЕНТРИЧЕСКИ ЗОНАЛЬНОГО СТРОЕНИЯ С ДВУМЯ ВЫРАЖЕННЫМИ ПИКАМИ В РЕНТГЕНОВСКОМ И ИНФРАКРАСНОМ ДИАПАЗОНАХ. ПОЯВЛЕНИЕ ИСТОЧНИКА СОПРОВОЖДАЛОСЬ МОЩНЫМИ АТМОСФЕРНЫМИ ПОМЕХАМИ, В РЕЗУЛЬТАТЕ ЧЕГО СВЯЗЬ СО СПУТНИКОМ НЕОДНОКРАТНО ПРЕРЫВАЛАСЬ, А ПЕРЕДАВАЕМОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ ОТЛИЧАЛОСЬ КРАЙНЕ НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫМ КАЧЕСТВОМ. ОРИЕНТИРОВОЧНО ОБЪЕКТ ИМЕЕТ ФОРМУ КРУГА ДИАМЕТРОМ: В РЕНТГЕНОВСКОМ ДИАПАЗОНЕ ОКОЛО 10 км,  В ИНФРАКРАСНОМ 25–30 км,  С АНОМАЛЬНО ВЫРАЖЕННЫМ ЦЕНТРОМ ДИАМЕТРОМ ОКОЛО 5 км  (ДАННЫЕ УТОЧНЯЮТСЯ).
ВРЕМЯ ПОЯВЛЕНИЯ — НЕ РАНЕЕ 2 ч. 12. мин.  (ИСЧИСЛЯЕТСЯ ОТ ВРЕМЕНИ ПРОХОЖДЕНИЯ ВЫШЕУКАЗАННОГО КВАДРАТА СПУТНИКОМ G-12  ТОЙ ЖЕ СЕРИИ. ИЗОБРАЖЕНИЕ, ПЕРЕДАННОЕ G-12 , ЧЕТКОЕ, БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ПРИЗНАКОВ АНОМАЛЬНОСТИ ИЛИ ИСКАЖЕНИЙ).
УСТАНОВИТЬ ПРИРОДУ ИСТОЧНИКА ПОКА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ. ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ОЦЕНКЕ, МОЩНОСТЬ ИЗЛУЧЕНИЯ В КВАДРАТЕ 2840  НАМНОГО ПРЕВЫШАЕТ БЕЗОПАСНУЮ ДОЗУ.
ФОТОСНИМКИ РЕЛЬЕФА ПОВЕРХНОСТИ И ВИДЕОЗАПИСЬ СЕАНСОВ СВЯЗИ БУДУТ ВЫСЛАНЫ В РАСПОРЯЖЕНИЕ ЦЕНТРА НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО.

Начальник службы Регионального контроля, 
слежения и космического зондирования 
К. ГРУБЕР 

ШИФРОГРАММА 

Срочно. 
Начальнику Специализированного Центра по Исследованию Земной Коры при Объединенном Управлении Сейсмического Контроля г-ну А. РИЗЕНТАЛЮ  

В РЕЗУЛЬТАТЕ ПЕРВИЧНОЙ ОБРАБОТКИ ТОЛЬКО ЧТО ПОСТУПИВШИХ СЕЙСМОГРАММ УСТАНОВЛЕНО, ЧТО В НОЧЬ НА 29 августа  В 2 ч. 43 мин.  ПО МЕСТНОМУ ВРЕМЕНИ В РАЙОНЕ СЕКТОРА Х-10  ПРОИЗОШЕЛ СЕЙСМИЧЕСКИЙ ТОЛЧОК НЕУСТАНОВЛЕННОЙ ПРИРОДЫ. СОГЛАСНО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ ЗАФИКСИРОВАННОЕ ЯВЛЕНИЕ ОТНОСИТСЯ К РАЗРЯДУ УЗКОСФОКУСИРОВАННЫХ НАПРАВЛЕННЫХ УДАРОВ, АНАЛОГИЧНЫХ ТЕМ, КОТОРЫЕ ОТМЕЧАЮТСЯ ПРИ ИСКУССТВЕННОМ ПОДРЫВЕ ЯДЕРНЫХ УСТРОЙСТВ ЗНАЧИТЕЛЬНОЙ СИЛЫ.
ДАН ЗАПРОС О ПОДТВЕРЖДЕНИИ В СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ИНСТАНЦИИ. КООРДИНАТЫ ЭПИЦЕНТРА УТОЧНЯЮТСЯ. ВЫЧИСЛЕНИЕ МОЩНОСТИ ИСТОЧНИКА БЕЗ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ ВЕСЬМА ЗАТРУДНЕНО. ВОЗМОЖНОСТЬ СЛУЧАЙНО НАВЕДЕННОЙ ПОМЕХИ ПРОВЕРЯЕТСЯ.
ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ ОБРАЩАЕМ НА ТОТ ФАКТ, ЧТО ТИП СЕЙСМИЧЕСКОЙ ВОЛНЫ НЕ ИДЕНТИФИЦИРУЕТСЯ НИ ПО ОДНОМУ ИЗ ГОДОГРАФОВ[2].
ПОСЛЕ ОБРАБОТКИ ВСЕ МАТЕРИАЛЫ, ВКЛЮЧАЯ ОТЧЕТ И РАБОЧУЮ ГРАФИКУ, БУДУТ НАПРАВЛЕНЫ В ВАШ АДРЕС.

Ответственный дежурный Службы Сейсмолокации при испытательном полигоне RQ-38H 
Капитан  Дж. СЛЕЙТОН 

РАДИОГРАММА 

Командующему особой механизированной аэродесантной частью при главном оперативном штабе ЗОМП[3] полковнику Э. ФОРСТЕРУ  

ПРИКАЗЫВАЮ В НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНОМ ПОРЯДКЕ ОРГАНИЗОВАТЬ ВЫСАДКУ ВВЕРЕННЫХ ВАМ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ В КВАДРАТЕ 2840  СЕКТОРА Х-10  С ЦЕЛЬЮ ВЫЯВЛЕНИЯ И ДЕТАЛЬНОГО ОБСЛЕДОВАНИЯ НЕИЗВЕСТНОГО ИСТОЧНИКА РЕНТГЕНОВСКОГО ИЗЛУЧЕНИЯ. ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫМ ДАННЫМ, ИСТОЧНИК ИМЕЕТ ИЗОМЕТРИЧЕСКУЮ ОКРУГЛУЮ ФОРМУ ДИАМЕТРОМ 10–30 км. 
ВО ИЗБЕЖАНИЕ ОБЛУЧЕНИЯ ОПЕРАЦИЮ ПРОВОДИТЬ С МАКСИМАЛЬНЫМ СОБЛЮДЕНИЕМ МЕР ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ. ВЫЯВЛЕННЫЙ ОБЪЕКТ ОЦЕПИТЬ И ВПРЕДЬ, ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ, ЗАКРЫТЬ ДЛЯ ДОСТУПА ВСЕХ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ ЛИЦ. В СЛУЧАЕ НЕОБХОДИМОСТИ ПРОВЕСТИ ЭВАКУАЦИЮ ИЗ РАСПОЛОЖЕННЫХ ПОБЛИЗОСТИ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ.
О РЕЗУЛЬТАТАХ ДОКЛАДЫВАТЬ КАЖДЫЕ ПОЛЧАСА. В СЛУЧАЕ НЕОБХОДИМОСТИ — НЕМЕДЛЕННО.

Старший советник комиссии по вопросам ПРО 
А. РОБЕРТСОН 

Президенту Астрономического 
Общества при Королевской Академии 
Естественных Наук 
Г-ну ЭНТОНИ ТАККЕРГАУТУ, эсквайру 

Глубокоуважаемый господин президент!  
Вот уже тридцать лет, как я состою членом Объединенной Ассоциации астрономов-любителей, входящей в состав возглавляемого Вами Общества (из них десять лет почетным). Осуществлял руководство Паргингермской астрономической секцией и сам проводил целенаправленные наблюдения космических объектов с последующим изложением их результатов в научной печати. Трижды награждался специальными призами и почетными дипломами. Занимался усовершенствованием конструкций бытовых телескопов. Один из моих проектов был удостоен памятной медали, а прилагаемый к нему опытный экземпляр демонстрировался в прошлом году на открытой выставке при Гринвичской обсерватории.  
Первым делом, прошу извинить за столь долгое вступление, за то, что отнимаю Ваше драгоценное время. Я вынужден сделать это с одной лишь целью — дать Вам возможность убедиться, что я далеко не новичок в астрономии, имею в этой области определенные знания и опыт, а следовательно то, что будет изложено далее, не является плодом моего воображения, выдумкой или ошибкой несведущего человека, но вполне реальными фактами, за достоверность которых я готов полностью поручиться.  
В нижеследующих строках позволю себе смелость сообщить, что в последние годы большую часть времени я уделял изучению солнечных пятен, протуберанцев и короны вкупе с циклическими вариациями солнечной активности (в «Астрономическом Вестнике» опубликован ряд моих скромных статей на эти темы).  
Так, 29 августа, воспользовавшись ясной безоблачной погодой, я проводил в своей домашней обсерватории очередные исследования коронарной области. В районе четырех часов пополудни я вдруг увидел неподалеку от края солнечного диска (на расстоянии 2–3 угловых градусов к востоку) яркую точечную вспышку, интенсивностью не менее как вдвое превосходящей яркость нашего светила. Вспышка длилась секунд десять, после чего еще в течение двух с половиной минут были видны расходящиеся от ее центра концентрически зональные светящиеся круги, которые, приблизившись к приповерхностным слоям, изменили форму, исказились, а затем полностью деформировались и разорвались. Это, в свою очередь, навело меня на мысль, что вспышка произошла в непосредственной близости от Солнца, а ее остаточные продукты в скором времени достигли хромосферы и вступили в реакционные взаимоотношения с плазмой.  
Насколько мне известно, подобные явления никогда и нигде ранее не отмечались и нигде в специальной литературе не отражены. Дать какое-либо вразумительное истолкование описанному наблюдению ни я, ни члены нашей секции оказались не в состоянии. В качестве рабочей гипотезы принято предположение о взрыве какого-то необычного метеорита, в результате чего выделилась колоссальная энергия, составляющая не менее 10% мощности солнечного излучения.  
На основании вышеизложенного прошу зарегистрировать в соответствующем порядке результаты моих наблюдений, выяснить, не отмечалось ли в других местах в это же время или когда-нибудь ранее нечто подобное, и дать квалифицированное объяснение столь нетривиальному факту.  

С почтением и величайшим уважением 
Дж. ГАМИЛЬТОН, эсквайр 
г. Паргингерм, графство Брайтишир 

1 

Мелвин Хесли, старший инспектор оперативно-тактического отдела УОБК[4], проснулся как обычно в шесть утра. Из распахнутого окна даже сюда, на седьмой этаж, доносился ни на минуту не прекращающийся шум перенаселенного города.
Он встал, включил радио, сделал короткую энергичную разминку, после чего под звуки бодрой мелодии стал приводить в порядок спальную комнату. Мелвин жил один в небольшой двухкомнатной квартире многоэтажного дома в микрорайоне Корби-Брайдер на оживленной магистрали.
В свои тридцать восемь лет он успел сделать неплохую карьеру, удачно раскрыв несколько крупных дел, связанных прежде всего с контрабандой золота и наркотиков. Одно из них недавно завершилось ликвидацией многочисленной разветвленной группы, возглавляемой известным глобстером Астьендо Фарейра Гарсией. Эта довольно милая компания в течение долгих лет занималась организацией убийств, ограблений, а также вела подпольную торговлю землей и крупной недвижимостью. Правда, главарю и его ближайшим помощникам удалось скрыться, но тем не менее в руках полиции оказались документы, проливающие свет на многие аспекты деятельности прайда. Кроме того, были национализированы более чем значительные средства, хранящиеся на счетах трансконтинентальных банков, и установлены связи Гарсии с руководством полувоенной радикальной фракции, известной также под названием Ударные Группировки Действий Целевого Назначения.
Мягкий перелив телефонного звонка застал его за бритьем в ванной.
— Мелвин, — раздался в трубке голос шефа, полковника Рейдера. — Извини за ранний звонок. Полагаю, ты еще досматриваешь свои увлекательные холостяцкие сны?
— Доброе утро, — в тон ему ответил Хесли. — Насчет снов вы верно угадали. Только они уже просмотрены. Именно поэтому я на ногах и даже успел наполовину побриться.
— Вот что, — голос Рейдера стал серьезным. — Ты должен срочно явиться в отдел. Собирайся, да поживей. Машину я отправлю. А заодно приготовлю кофе.
— Хорошо. Я буду готов через несколько минут.
Ранний звонок начальства был привычен и не удивил. Подобное случалось и раньше. Удивило другое — Рейдер взялся обеспечить его транспортом и лично приготовить кофе. Насколько он помнил, такое произошло впервые.
Мелвин закончил бритье, достал из шкафа голубую с короткими рукавами рубашку, летние спортивного покроя брюки и выудил из-под кровати дымчатые, под цвет брюк туфли. Потом оделся, запер на оба замка дверь квартиры и, чувствуя прилив сил, вышел на улицу.
Рассвет обещал погожий денёк щедрого в этом году лета, постепенно разгонял накопившуюся за ночь сырость. Над горизонтом, в междурядьях отливающих утренним румянцем домов, показался краешек солнца. Мелвин с удовольствием вдохнул чистый, еще не отравленный дневным смогом воздух, после чего закурил и стал в ожидании машины прохаживаться у подъезда.

2 

В просторном здании Управления было еще тихо и пусто. Поздоровавшись с дежурным, Мелвин поднялся на третий этаж и прошел в конец гулкого коридора к кабинету начальника. В приемную сквозь неплотно прикрытую дверь пробивались невнятные голоса. Мелвин остановился у встроенного в стенную нишу зеркала, придирчиво оглядел свою высокую полнеющую фигуру, пригладил черные, аккуратно подстриженные волосы, оценив, глянул на отразившееся из глубины смуглое крупное лицо с карими навыкате глазами, чуть жестковатое, но не лишенное приятности, поправил воротник рубашки и негромко постучал.
— Войдите, — раздался знакомый голос.
Рейдер, плотный седеющий мужчина с правильными чертами лица и манерами аристократа, сидел во главе массивного стола в окружении подборки графиков, телефонов и переговорных устройств. Он был одет в парадную форму, значит, предстояла встреча с высоким начальством. Мягкая ковровая дорожка шоколадного цвета, подобранная в тон темной полированной мебели, подчеркивала деловую строгость обстановки.
Полковник был не один. У окна на диване сидели двое мужчин и женщина.
После кратких приветствий Рейдер подошел к ажурной тумбочке, на которой стоял кофейный прибор.
— Инспектор, позвольте представить наших гостей, — он выпрямился и подошел с подносом к немолодому суховатому мужчине высокого роста с длинными зачесанными назад волосами и окладистой бородой. — Гаспер Блэкфорд, научный консультант из института Прикладной Физики.
Мужчина учтиво поклонился и принял из рук Рейдера чашку с черным дымящимся напитком.
— Доктор Питер Ланке, заведующий микробиологической секцией института Молекулярной Биологии, — продолжил Рейдер.
Мелвин энергично ответил на крепкое рукопожатие коренастого подвижного крепыша средних лет с блестящей лысиной на шарообразной голове.
— И, наконец, Джесси Фрайтон из института Физики Земли, руководитель геофизического отдела.
Хесли перевел взгляд на красивую стройную женщину лет тридцати. Она приветливо улыбнулась и легким движением поправила прическу.
Кофе приятно бодрил.
— Ну что, профессор, теперь все в сборе, — сказал Рейдер, и Мелвин уловил в его голосе следы озабоченности. — Прошу садиться, — полковник жестом пригласил всех к столу и первым опустился в глубокое, осевшее под тяжестью веса кресло.
Когда все расселись, Рейдер сдержанно сказал:
— Я пригласил вас в это раннее время, чтобы обсудить одно странное происшествие. Этой ночью на территории нашего департамента произошел взрыв, причина которого пока остается невыясненной. Отголоски его зарегистрированы на всех сейсмостанциях Континента. Из расчетов следует, что эпицентр взрыва ориентировочно находится в четырехстах милях севернее от нас, в предгорьях труднодоступного участка массива Охонгас — в районе, где, к счастью, отсутствуют жилые, промышленные и военно-стратегические объекты.
Он встал, подошел к развешенной во всю стену карте и коснулся указкой красного флажка, прилепившегося в левом верхнем углу.
— Ближайший населенный пункт — санаторный комплекс Гартенберг — расположен в ста пятидесяти милях западнее предполагаемого эпицентра. Пока в тех местах сохраняется нормальная обстановка. Более того, никто из жителей не догадывается о случившемся, и даже местные власти, из тактических соображений, не оповещены.
Рейдер отошел от карты и, собираясь с мыслями, стал медленно прохаживаться по кабинету.
— А почему не допустить, что там произошло обычное землетрясение? — прервал молчание доктор Ланке.
— Как уже сообщили из института Физики Земли, этот район никогда не отличался сейсмической активностью. На протяжении столетий там не было отмечено ни одного подземного толчка. Кроме того, присутствующая здесь Джесси Фрайтон провела сравнительный анализ сейсмограмм, а он однозначно показал: источник сейсмических волн находился в приповерхностном слое, а если и на глубине, то небольшой, что исключает возможность землетрясения.
Он опять подошел к карте, задумчиво посмотрел на флажок и продолжил:
— Сегодня на рассвете в районе взрыва высадились армейские части специального назначения. Недавно оттуда получено сообщение — в горах обнаружены характерные признаки радиоактивного заражения. Более детальное обследование местности провести не удалось из-за наплывшей облачности.
Собравшиеся молчали, осмысливая слова Рейдера.
— Выходит, правительство приступило к новой серии испытаний? — вздохнул профессор Блэкфорд.
— Нет. Мы обратились в Центр и выяснили, что никаких запланированных испытаний в это время, а тем более в этом районе не проводилось.
Рейдер вернулся на свое место и, как бы отвечая на немой, повисший в воздухе вопрос, раздельно сказал:
— Нападение противника тоже исключается. Служба контроля не отметила за последнее время ни одного случая нарушения границ Континента. Решения МЕДОЯДРАГС[5] выполняются всеми его участниками. Тем более бессмысленно наносить удар в районе, где нет жизненно важных объектов.
— А если допустить, что это была провокация ядерного испытания? — поразмыслив, спросил доктор Ланке.
Рейдер отметил, что Ланке повторяет его собственную мысль, возникшую сразу же, как только поступило сообщение.
— Но если это провокация, — продолжил он, — то кто является ее инициатором? Какие она преследует цели?.. Несомненно одно — подготовка и проведение такой акции под силу только ограниченному кругу лиц из числа тех, кто имеет доступ в самые верха общества, а значит…
Полковник умолк на полуслове, недовольно поморщился, после чего с досадой добавил:
— Впрочем, и это объяснение не подходит. В нашем случае, если верить поступившей информации, нет ни газопылевого облака, ни лесных пожаров — никаких признаков ядерного взрыва.
Он потер пальцами седые виски и резко подался вперед.
— Это не ядерный взрыв!..
— Тогда что же это такое? — удивился Ланке.
— Позвольте мне сказать несколько слов, — поднялась из-за стола Джесси Фрайтон.
— Пожалуйста, — сказал Рейдер, всё больше мрачнея.
Только сейчас Мелвин по-настоящему обратил внимание на ее строгое удлиненное лицо в обрамлении густых каштановых волос, волнами спадавших на открытые плечи. Легкое белое платье оттеняло загар изящных рук и шеи. Из-под тонких прямых бровей смотрели карие выразительные глаза. Мелвин заметил и скромное золотое колечко с аметистом на безымянном пальце правой руки.
— Полагаю, что взрыв в горах Охонгас вызван космическими причинами. Он произошел от столкновения Земли с крупным болидом. Метеоритная гипотеза является наиболее вероятной. Она естественно и просто объясняет многое из того, что рассказал нам господин Рейдер. Предварительный анализ сейсмограмм, — она указала на те самые графики, назначение которых всё еще оставалось Мелвину непонятным, — также не противоречит этому выводу.
— Да-а, — в раздумье сказал Блэкфорд. — Одни вопросы объясняет. Но вместо них ставит другие, не менее сложные.
Он вынул из кармана клетчатой рубашки карандаш, за ним блокнот, раскрыл его и положил на стол.
— К сожалению, вы забываете о радиации, — добавил он в ответ на ее вопросительный взгляд и, склонившись над блокнотом, углубился в вычисления.
— Хорош метеорит! Пирог с урановой начинкой! — живо подхватил доктор Ланке. — Да это же настоящая космическая бомба. Выходит, нам крупно повезло! Представляете, что было бы, случись подобное над городом?..
— Заманчиво, но мне кажется, здесь что-то другое, — оторвавшись от записей, сказал Блэкфорд. Он обвел всех сосредоточенным, исподлобья взглядом. — Кометы и метеориты — это остатки планет либо самостоятельные образования, выделившиеся из газопылевых скоплений. В них никогда не отмечалось повышенного содержания радиоактивных элементов.
Он в задумчивости повертел карандаш и, обращаясь главным образом к Рейдеру, продолжил:
— В принципе, можно допустить средоточие радиоактивной массы. Для этого необходимы как минимум два условия: наличие мощного гравитационного поля и сравнительно молодой возраст сконденсированного вещества. При отсутствии первого такая планета или сформировавшаяся масса неизбежно распалась бы еще на ранней стадии. Второе же условие объясняется тем, что, согласно эволюционной модели, состав вещества в космосе изменяется в сторону обогащения тяжелыми, в частности, радиоактивными элементами. Но в случае падения радиоактивного метеорита произошел бы типичный ядерный взрыв. А, по словам господина Рейдера, это не совсем так.
— Остаются лишь инопланетяне на летающих тарелках! — не удержавшись, съязвил Ланке. — Они обнаружили нашу бедную планету и теперь бомбят ее из соседней галактики!
Рейдер укоризненно посмотрел на Ланке и жестко сказал:
— Я ценю ваш юмор, доктор, но хочу, чтобы вы, как и остальные, поняли — сейчас не до шуток! Сложилась крайне напряженная обстановка. Не сомневайтесь, что отголоски взрыва зафиксированы на всех сейсмостанциях мира, и наши противники не упустят случая обвинить нас в нарушении Договора. Может произойти… Да что там! — Он рывком ослабил узел галстука. — Мы получили приказ провести расследование причин взрыва в горах Охонгас. Мне поручено создать комиссию, которая должна во всем разобраться. Как вы догадываетесь, я собрал вас для того, чтобы предложить принять участие в этой работе. Мы сделали выбор, исходя из того, что все вы, за исключением, пожалуй, инспектора Хесли, имеете определенное отношение к возникшей проблеме. Профессор Блэкфорд ведет практические разработки в области ядерной физики. Доктор Ланке — специалист по вопросам происхождения жизни в масштабах космоса. А Джесси, кроме непосредственной работы, проводит исследования в области космотектоники. Ваши кандидатуры уже рассмотрены и одобрены Центром.
Он встал, беззвучно прошелся по дорожке и остановился у окна. Затем, выждав точно рассчитанную паузу, повернулся и спросил:
— Есть возражения?
Присутствующие, не ожидавшие такого поворота, молчали.
— Итак, возражений нет! — Рейдер уже улыбался. — В таком случае приступим к составлению плана. Первым делом хочу предупредить — работаем в обстановке строжайшей секретности. Необходимо исключить утечку информации. Пресечь расползание слухов и не дать вспыхнуть панике. Координатором назначается инспектор Хесли. Запомните, Хесли — единственный человек, с которым вы должны делиться выводами и наблюдениями. По возможности вы не должны вступать в контакт с окружающими и не принимать без согласования с инспектором самостоятельных решений.
Он подошел к Ланке, и улыбка его несколько потускнела.
— А для вас, доктор, есть особое задание. Мы должны просчитать самые неожиданные варианты происхождения взрыва. В том числе и внеземные. Вам надо провести детальное обследование местности и отобрать пробы для анализа. Мы обязаны исключить возможность проникновения и распространения чужеродных микроорганизмов или бактерий.
Ланке выудил из кармана просторных брюк платок и вытер вспотевшую лысину.
— Невероятно! — чуть слышно прошептал он. — Кто бы мог подумать, что именно мне придется оберегать нас от таинственных пришельцев.
— На какое время рассчитана поездка? — спросила Джесси Фрайтон.
— Всё зависит от того, как скоро вы управитесь. Но не более двух дней. Завтра к вечеру вы должны быть здесь с готовыми материалами. Есть распоряжение подготовить транспорт и вообще оказывать вам всяческое содействие.
— Но надо хотя бы переодеться и взять в дорогу вещи, — продолжая что-то чертить на бумаге, сказал Блэкфорд.
— В этом нет надобности, — Рейдер снова улыбнулся. — Всё, что нужно, вы получите на месте. Можете позвонить домой и сказать, что уезжаете на пару дней по служебным делам. С вашим руководством я договорюсь. — Далее он вновь обратился к Ланке: — Доктор, а вам надо сейчас же отправиться в лабораторию и подготовить необходимое снаряжение. Думаю, полчаса вам хватит?
— Да, конечно.
Полковник вызвал дежурного и приказал отправить доктора.
— У нас немного времени, — снова нахмурился Рейдер. — Пора подвести первые итоги. С учетом той информации, которой мы располагаем, дальнейшее обсуждение проблемы не даст ничего нового. Вы согласны, профессор?
Блэкфорд встал, огладил длинную бороду и спокойно ответил:
— Я полностью разделяю ваше мнение, господин Рейдер. Пока нам остается лишь строить догадки. Я затрудняюсь сказать что-либо определенное, более того, не хочу этого делать. Хорошо известно, как порой трудно отказываться от гипотезы, которая преждевременно и без должных на то оснований оглашается как единственно верная. Но чудес не бывает, и всё происходящее вокруг имеет объяснение. Думаю, поездка на место событий расставит всё на свои места, и природа взрыва будет установлена.
Блэкфорд вновь заглянул в блокнот и задумался, что-то прикидывая. Он выглядел бы моложе своих лет, если бы не глубокие морщины у глаз, на лбу, на шее. Наконец, он оторвал взгляд от цифр, пожевал тонкими губами и обратился к Рейдеру:
— Я хотел бы уточнить одну деталь. Вы разрешите задать вопрос Джесси?
— Конечно. О чем речь!
— Скажите, Джесси, вы могли бы по этим сейсмограммам определить мощность взрыва?
— Да. И это выглядит не совсем обычно. Подрыв заряда в несколько мегатонн, как правило, вызывает глобальные эффекты, наблюдаемые во многих точках земного шара. Здесь же всё наоборот. Колоссальная мощность и полное отсутствие видимых аномалий. Уму непостижимо!
— Спасибо, — всё так же невозмутимо сказал Блэкфорд.
Рейдер связался с аэропортом и распорядился через час подготовить вертолет.
— До возвращения доктора вы можете воспользоваться телефоном в приемной и передохнуть. А сейчас все, кроме инспектора, свободны.
Проводив гостей, полковник ознакомил Хесли с поступившими ранним утром копиями шифрограмм.
— Что скажешь? — спросил он после того, как Мелвин изучил сообщения.
— Надо разбираться, — пожал плечами Мелвин.
— Оставь все дела и разбирайся. После осмотра отправляйтесь в Гартенберг. Свяжись с местной полицией, выясни, не появлялись ли там в последнее время подозрительные люди. Не исключено, что найдутся очевидцы. Опроси их. Наша задача искать причину взрыва здесь, на земле. Космосом займутся твои подопечные. Ознакомишь их с характеристиками «Объекта». По нашим каналам установлено, что эти люди надежные. На их мнение можно положиться. Но будь осторожен! Если эта акция организована оппозицией… В общем, они пойдут на всё, чтобы свалить ответственность на нас… Присматривай за своими спутниками. Они не искушены в наших делах, поэтому легко могут попасть в передрягу. Особое внимание обрати на дока. По-моему, он излишне эмоционален.
— Слушаюсь, шеф. Сделаю всё, как надо.
Договорившись встретиться с Блэкфордом и Джесси через двадцать минут, Хесли спустился на второй этаж и, на ходу здороваясь с торопившимися на работу сотрудниками, зашагал к своему кабинету.
Тяжелый двухтумбовый стол занимал почти половину маленькой комнатки. Рядом с ним, в углу, стоял массивный металлический сейф. К стене прижимались три конторских стула-близнеца. В квадратном, во всю стену, окне сверкало утреннее солнце.
Окинув мимолетным взглядом привычную обстановку, Мелвин открыл сейф, достал дорожную сумку с вещами, которую держал на случай незапланированных отъездов, постоял, подумал… извлек из-под канцелярских бланков пистолет, две запасные обоймы и положил всё это на дно сумки. Потом сел и расслабился, отключая в памяти всё, что не имело отношения к новому делу.
Смутное чувство тревоги не отступало. Инспектор вновь и вновь перебирал подробности состоявшегося разговора. Такое дело! Это, пожалуй, похлеще, чем все глобстеры вместе взятые… Бремя ответственности уже начинало давить: перед мысленным взором всё отчетливей проступали масштабы возможных последствий… А что будет завтра? Хотя что там завтра! Сегодня, не позже полудня, он окажется в таком пекле, из которого, быть может, и возврата нет…
Его размышления прервал телефонный звонок. Рейдер извещал — вернулся доктор Ланке.
Мелвин закрыл сейф, еще раз проверил содержимое карманов и, отгоняя нехорошие предчувствия, шагнул в темный после солнечного света коридор.

3 

После двух часов полета вертолет пошел на снижение. Мелвин, следивший за проплывающим внизу лесным массивом, успел заметить обширную поляну, у края которой выстроились несколько палаток. Винтокрылая машина описала круг, зависла над посадочной площадкой и, громыхая разболтанными перегородками, ткнулась в траву. Штурман с лязгом отодвинул дверь, и Мелвин первым спрыгнул на землю.
От недавней болтанки слегка мутило. Он оглянулся и увидел приближающегося со стороны палаток мужчину в полевой армейской форме.
— Инспектор Хесли?! — безошибочно выделил тот старшего. — Мне уже сообщили о вас. Позвольте представиться — майор Макс Тэйлор, командир специального подразделения защиты от радиоактивного, химического и бактериологического заражения.
Мелвин представил членов комиссии. Тэйлор предложил пройти к палаткам и по ходу стал объяснять обстановку.
— Разбивка лагеря еще не закончена. С минуты на минуту ожидаем прибытия механизированного взвода санитарной обработки. Район предполагаемого заражения находится милях в тридцати. — Он показал на возвышающуюся неподалеку горную гряду. — К месту взрыва вас будет сопровождать группа лейтенанта Асареса. Сейчас он занимается подготовкой вездехода и скоро подойдет. Асарес и его команда — отличные ребята! Несколько лет назад они принимали участие в термоядерных испытаниях на архипелаге Трех Тысяч Дев. Признаться, я был бы в затруднении, если бы на их месте оказались другие. Эти парни столько повидали, что потеряли способность удивляться. Думаю, они составят вам неплохую компанию, и вы быстро найдете общий язык.
Остановившись у крайнего полусобранного каркаса, Тэйлор придирчиво осмотрел пластиковые трубчатые соединения, после чего добавил:
— Перед началом операции мы обсудим программу действий и уточним маршрут следования. Дорог здесь нет, поэтому трассу придется прокладывать с учетом особенностей рельефа.
— Скажите, а почему бы нам сперва не осмотреть «Объект» с воздуха? — поинтересовался еще не пришедший в себя после перелета Блэкфорд.
— Мы пытались это сделать на рассвете, но не смогли пробиться в глубь хребта из-за наплывшей облачности, — охотно пояснил Тэйлор. — Здесь особый микроклимат, обусловленный смыканием гор с равниной, поэтому приходится считаться с капризами погоды. Кроме того, в такие дни в межгорных впадинах образуются вихревые потоки, которые создают опасность при полетах на малой высоте. Нельзя исключать и возможность радиоактивного заражения над источником.
— Господин майор, а что вы сами об этом думаете? — нетерпеливо, а потому излишне резко спросил доктор Ланке.
Тэйлор поежился так, будто за воротник ему налили холодной воды, неопределенно усмехнулся, после чего без особого энтузиазма сказал:
— Честно говоря, у меня нет ответа. Очень странная и непонятная история… С одной стороны, вроде бы всё ясно. Но с другой… — Он запнулся и, как показалось Мелвину, напрягся словно перед прыжком в прорубь. — С другой… словом, в информации, которой мы располагаем, есть несколько необычных деталей. Я не хотел бы повторяться, поэтому дам пояснения, как только экипаж будет в сборе.
— Спасибо! — буркнул Ланке, настроение которого от такого ответа отнюдь не улучшилось.
Между тем Джесси нарвала букетик ромашек и теперь, перебирая их, с интересом прислушивалась к разговору мужчин.
Тэйлор озабоченно посмотрел на часы.
— В вашем распоряжении еще минут двадцать. Можете осмотреться и привести себя в порядок. Я вынужден временно покинуть вас. Сроки поджимают, а подготовка еще не завершена… — Он коротко козырнул и отошел к штабелю ящиков, где солдаты разбирали походное имущество.
Мелвин и его спутники с волнением стали вглядываться в окружающий ландшафт. Поляна, на которой они приземлились, находилась в долине небольшой, но полноводной реки с истоками, затерявшимися где-то в глубине бескрайнего хребта. Вокруг плотной стеной стоял хвойный лес с густым подлеском.
Высокая гряда, скрывающая конечную цель путешествия, смутно возвышалась вдали и ничем, на первый взгляд, не выделялась среди остальных вершин.
— Как вы думаете, профессор, сумеем мы пробиться сквозь этот каменный частокол? — спросил Мелвин, изучая открывшуюся панораму.
— Полагаю, что да. Майор наверняка нашел решение. Насколько я понял, нам предстоит лишь уточнить маршрут, а не заниматься его поисками.
— Не знаю, как вы, а я, например, не обнаружил ничего такого, что нарушало бы естественную гармонию этих мест.
— Изменений действительно нет. Хотя с такого расстояния мы можем их не видеть. Жаль, конечно, что не удалось осмотреть горы с воздуха. Дополнительная информация пришлась бы как нельзя кстати.
— Да, старый Охонгас не спешит раскрывать свои тайны, — рассеянно заметил доктор Ланке.
У Джесси вырвался непроизвольный вздох.
— Интересно, что ожидает нас впереди?!
Ланке, пожалуй, единственный из всех, был рассеян и погружен в свои думы. Вот уже несколько лет он вел в печати непримиримую дискуссию о происхождении жизни со своим оппонентом профессором Таубе. Ланке утверждал, что зарождение и развитие живой материи является следствием процессов, заложенных в самих основах мироздания, и происходит в масштабах всей Вселенной. Профессор Таубе, наоборот, считал, что жизнь, как уникальнейшее явление природы, возникла на Земле в результате случайного совпадения многочисленных благоприятных факторов. Любое предположение о существовании жизни в космосе приводило его в неистовство. Дискуссия шла с переменным успехом, бездоказательно, основываясь на общих философских рассуждениях и анализе одних и тех же земных примеров, которые каждая сторона истолковывала в свою пользу. Как микробиолог, Ланке отстаивал свои позиции на молекулярном уровне. Он считал, что в космосе возможно существование живых клеток, и не касался проблемы возникновения Разума, понимая, что такая постановка вопроса только ослабит его позиции и не найдет поддержки в серьезных научных кругах. Он и сам мало верил в существование высокоразвитых цивилизаций, отчетливо представляя глубину той пропасти, которая отделяет амебу от человека. Он хорошо знал, какой сложный путь развития претерпел органический мир Земли, двигаясь вслепую, неоднократно заходя в тупик и не единожды почти полностью прерываясь в результате катастроф. В возможность контактов он, исходя из здравого смысла, вообще не верил. Участие в работе спешно созданной комиссии представлялось ему теперь в довольно экстравагантном свете. Если распространятся слухи о космическом происхождении взрыва — а это обязательно произойдет, в любом случае… хотя бы по вине всё тех же, всюду сующих свои носы журналистов, — то его роль в этом расследовании сразу выплывет наружу. Хорошую же свинью подложил ему полковник Рейдер, обязав искать внеземные следы, поставил его в один ряд с жалкими недотепами, которые на каждом перекрестке трубят о сверхцивилизациях и рассылают в космос восторженные приветствия на всех мыслимых и немыслимых диапазонах. Его противники, а в первую очередь профессор Таубе, конечно же, не упустят возможности поиздеваться, решив, что он — доктор Ланке — специально напросился в комиссию с целью поисков инопланетян. «Это задание надо хранить в строжайшей тайне», — опасливо подумал он. Иначе его научный авторитет может сильно пострадать. Он как бы уже слышал со стороны скептические реплики и насмешливый шепот седовласых членов ученой коллегии: «Вы говорите, выходит новая книга?.. Серьезный исследователь?.. Интересно, кто такой? А-а, Питер Ланке! Знаем, знаем!.. Это тот, который в горах Охонгас инопланетян искал. Не перевелись же еще чудаки!..» 
Его размышления прервал голос Джесси:
— Доктор, а что думаете вы о случившемся? Сейчас мы условно разделились на два лагеря. Инспектор Хесли, конечно же, считает, что взрыв произошел по вине неких таинственных злоумышленников, и думает лишь о том, как бы поскорей их изловить. Не так ли, господин Хесли?
Перед Мелвином стояла совсем другая женщина. От ее былой официальности и смущения не осталось и следа. Джесси всё больше осваивалась в непривычной поначалу обстановке и уже чисто по-женски пыталась управлять своими спутниками.
— Да, именно так я думаю… — Он запнулся и тут же поправился: — Верней, должен так думать. И обязан — да-да, не иронизируйте — искать доказательства, а также возможных преступников и свидетелей. Но я очень хотел бы ошибиться, а главное, подтвердить фактами отсутствие в случившемся злого умысла.
— Мое мнение также изложено с полной определенностью и не требует дополнений, — она послала Мелвину обворожительную улыбку. — Так что, господин инспектор, мы с вами занимаем диаметрально противоположные позиции. Профессор Блэкфорд, судя по его осторожным высказываниям, вроде как избрал роль арбитра. Остается доктор…
Ланке снисходительно дождался, пока коллеги выговорятся, принял степенную позу и, обращаясь ко всем сразу, сказал:
— Джесси совершенно верно заметила о существовании двух противоположных мнений, одно из которых, надо полагать, соответствует истине. На мой взгляд, причину взрыва следует искать на земле, и я убежден, что это подтвердится, как только мы достигнем эпицентра. Вероятней всего, в горах проводилось испытание нового вида оружия. Но… благодаря поручению полковника Рейдера, — он усмехнулся своим мыслям, — я стал невольным сторонником космической версии и в силу сложившихся обстоятельств должен ее отстаивать. Так что…
Он многозначительно пожал плечами и хотел на этом подвести черту, но извечная тяга к подшучиванию и на сей раз не позволила удержать на лице маску важности. Широко улыбнувшись, он обвел экспертов повеселевшим взглядом и не без иронии добавил:
— А вообще-то, Джесси, среди нас только вы хотите, чтоб ваше мнение подтвердилось. Инспектор, например, признался, что с радостью принял бы ваш, космический вариант, хотя должен доказывать обратное. Я, наоборот, против него, но вынужден поддерживать…
— Перестаньте! — с неодобрением проговорил Блэкфорд. — Мы еще не прибыли на место, а вы уже спорите, что-то выясняете и делаете бездоказательные выводы. На вас, Питер, это совсем не похоже. Чем болтать зря, лучше бы рассказали о той работе, которую поручил вам Рейдер. И покажите, наконец, что вы прячете в своем магическом ящике?
— Пожалуйста! — с запоздалой готовностью ответил доктор и принялся расстегивать ремни объемного короба, с которым до этого ни на минуту не расставался. Повозившись с замком, он с видом фокусника откинул крышку, и глазам экспертов открылись ряды пробирок в штативах, колбы с бесцветными жидкостями, пачки фильтровальной бумаги, вата, пинцеты и прочая нехитрая мелочь.
— Эта походная лаборатория предназначена для отбора проб воздуха, воды и грунта с целью определения микрофауны, растительных спор и пыльцы.
— Надо же, — фыркнул Блэкфорд, подозрительно рассматривая содержимое ящика. — Я думал, эта работа давно компьютеризирована.
— Это у вас шагу нельзя ступить без моделирования, — парировал Ланке. — Я же при случае могу работать и по старинке…
Никто не заметил, как из-за ближних сосен появился Тэйлор в сопровождении четырех бойцов.
— Лейтенант Асарес и его поисковая группа, — представил он своих спутников.
Лейтенант, стройный подтянутый брюнет с южным типом лица и аккуратно подстриженными усиками, вежливо поздоровался, стряхнул с пилотки приставшие хвоинки и, демонстрируя образцовую выправку, сдержанно улыбнулся.
— У нас всё готово. Осталось взять запасные батареи и воду.
Его лаконичная речь, ровный голос и спокойный взгляд черных, слегка раскосых глаз свидетельствовали о незаурядной внутренней силе и самообладании.
Остальные члены экипажа, перепачканные землей и машинным маслом, были одеты в поношенную, выгоревшую от солнца форму, без ремней, с закатанными рукавами серых армейских рубах. Они стояли позади командира, бросая скучающие взгляды на приезжих и, казалось, испытывали то особое превосходство над окружающими, свойственное всем незаменимым людям.
— Рой считает, что после такой профилактики мы играючи взлетим на любую из этих вершин, — улыбка Асареса стала чуть шире, и он дружески хлопнул по плечу водителя.
— Да, — невозмутимо ответил тот, обращаясь к старшему по званию. — Техника подготовлена и не должна подвести. Насчет вершин, правда, не обещаю, но, думаю, по склонам сможем передвигаться.
— Вот и отлично! — не скрывая удовольствия, сказал Тэйлор. — Теперь дело за нами. Прошу следовать за мной, — и он направился к большой палатке, возвышающейся остроконечным шатром в центре лагеря.
В нос ударил запах свежеструганого дерева. Переступив бревенчатый порог, Мелвин первым делом увидел у окна складной походный стол, на котором разостланной скатертью лежала топографическая карта. На полу вразброс стояли окованные железом ящики с треугольными штампами военного ведомства на крышках. На дощатом стеллаже громоздились приборы. Рядом на таких же складных, обтянутых брезентом стульях сидели два радиста с подключенными наушниками. Они не обратили на вошедших ни малейшего внимания.
Расселись, кто как сумел, на ящиках. Тэйлор подошел к ближней рации, выудил из-за нее толстую тетрадь, дважды перелистал плотно исписанные страницы и всё еще занятый своими заботами отвлеченно проговорил:
— Как вы знаете, ночью в горах произошел взрыв, наделавший немало шума не только здесь, но и на всем Континенте. Отсюда, — он кивнул на радиостанцию, — каждые полчаса передается сводка о радиационной обстановке…
Наконец он нашел то, что искал, сделал короткую запись, передал тетрадь радисту и с облегчением вздохнул.
— Теперь всё! У нас остается несколько минут, поэтому я перехожу к делу.
Откашлявшись, он снял фуражку, разгладил примятые волосы и уже другим, лишенным армейской сухости голосом продолжил:
— На рассвете нас подняли по тревоге и высадили здесь с техникой и снаряжением. С утра, а скорей даже ночью, погода испортилась, наплыли тучи, поэтому нам удалось провести только общую рекогносцировку наземными группами. В предгорьях выставлены посты. Радиоактивность здесь хоть и выше фона, но в пределах нормы. По сообщениям поисковых групп, в пограничном районе нет разрушений или пожаров. Дальше мы заходить не стали, ожидая прибытия экспертной комиссии, то есть вас…
Тэйлор присел на краешек заменяющей лавку доски, забарабанил пальцами по крышке стола, затем достал сигарету и стал ее разминать.
— Вы спрашиваете мое мнение, — вдруг резко и без переходов сменил он тему. — Могу лишь с уверенностью сказать — это не ядерный взрыв в привычном понимании. Я видел своими глазами, что творится после испытаний атомных и водородных бомб. Между тем и этим — никакого сравнения… Подрыв кумулятива с излучением типа нейтронной или вакуумной бомбы тоже отпадает — толчок зафиксирован за тысячи миль от эпицентра. А тут вообще такое закрутилось… — В его голосе опять зазвучала неуверенность. — Право, не знаю. Не соображу, как вести себя… что говорить… А впрочем, слушайте и делайте выводы сами. Три часа назад одна из поисковых групп наткнулась на полуразваленную хижину. Рядом в бесчувственном состоянии лежал человек. Как выяснилось, им оказался старик из Гартенберга по имени Стив Гартнер, промышлявший в предгорьях заготовкой сосновой смолы. В сезон сбора таких сюда приезжает много.. К счастью, остальные сборщики на днях разъехались. Сегодня должны были забрать и его… Так вот, старик был довольно плох. Перелом ключицы и приличная рана на голове. Похоже, что его со всего маху приложило о дерево.
Тэйлор стряхнул пепел в жестянку из-под пива и, устраиваясь поудобней, облокотился рукой о стол.
— Пришлось изрядно повозиться, но, в конце концов, его удалось привести в себя… если, конечно, так можно выразиться, — снова заговорил Тэйлор. — Старик долго не мог понять, где находится, мычал, стонал, охал, а потом, видимо решив, что оказался на небесах, стал называть нас архангелами и петь псалмы, при этом истово крестился, а в промежутках между песнопением бормотал что-то о свершившемся возмездии, силе адской и каре божьей. Мы поначалу подумали, что он спятил и от него вряд ли удастся чего-то добиться. Но старик оказался крепким. Пара тонизирующих уколов и порция бренди вернули его на землю. В несвязном, путаном рассказе отшельника, лишенном, казалось бы, и доли смысла, улавливалась какая-то странная закономерность, которую я до сих пор не могу объяснить. Мы заставили его несколько раз повторить всё то, что он якобы видел, с тем, чтобы попытаться отделить правду от вымысла. Гартнер каждый раз говорил по-разному, сбивался, отводил много места описанию каких-то демонов, нечистой силы, упоминал всевышнего и почти за каждым словом обращался к нему с призывами. Но в этих маловразумительных бреднях постоянно отмечались одни и те же детали, вроде бы не свойственные его интеллектуальному уровню. Вряд ли фантазия этого фермера могла пойти дальше примитивных образов чертей, леших или божественных идолов. Предупреждаю!.. — Он предостерегающе вскинул руку. — Из рассказа Гартнера я выделил то, что может иметь практический интерес… то, что содержит пусть сомнительную, но хоть какую-то логическую основу, которую нам удалось нащупать подобранными тестами. Повторяю, у меня нет на этот счет своего мнения. И откровенно признаюсь — когда я попытался проанализировать открывшиеся факты, вникнуть в подробности, понять, что там произошло, я стал казаться себе полным идиотом.
Неожиданно радист приступил к передаче сводки и прервал разговор. Его мерный, лишенный интонаций голос несколько минут дублировал в микрофон комбинации цифр зашифрованного текста. Гости сидели и терпеливо ждали. За всё время никто не проронил ни слова. Закончив сеанс, радист сделал отметку в электронном блокноте и вновь углубился в прослушивание эфира.
Тэйлор затушил окурок, помассировал затылок и, стараясь избегать нацеленных на него взглядов, стал излагать дальше.
— Так вот, старик рассказал, будто ночью видел светящийся диск, который лежал на земле подобно перевернутому блюдцу. Сначала он сверкал, изменял форму, вытягивал вверх и в стороны шевелящиеся щупальца, а затем погас. Какое-то время над ним сияла широкая, вполнеба радуга, яркая и контрастная. Еще Гартнер успел заметить, что разбросанная у костра утварь, одежда и его руки засветились мертвенно-зеленым фосфорным светом, а с деревьев посыпались искры. Но самое главное, на диске… старик клянется, что не врет… на диске был начертан… черный крест!
Да, чутье не подвело Хесли. Внезапный вызов к Рейдеру, спешно сформированная комиссия со столь странным уклоном, перелет в этот медвежий угол и даже то, что довелось узнать ранее, похоже, лишь прелюдия к событиям куда более эксцентричным. Да, они понимали, что произошло какое-то нестандартное событие. Но то, что сообщил Тэйлор…
— Черный крест! — воскликнул или скорей даже простонал доктор Ланке. — Боже мой! Это предел абсурда… потолок нелепицы! Признаюсь честно, я ожидал всего. Как это ни трудно, сумел себя настроить на самое сверхнеожиданное. Пусть это будет метеорит… комета… что угодно! Одно это уже способно поставить на уши научный мир. Но крест!
Он бессильно развел руками, запыхтел, словно кузнечный мех, и снова налился жаром.
— Нет, это невозможно! Тут даже приземление корабля с инопланетянами может показаться не более странным, чем выпавший зимой снег! Нет, и еще раз нет!.. Старик перенес потрясение и на этой почве стал заговариваться. Да и не удивительно. Бедняга! Теперь я понимаю, почему он принял вас за святых. Находясь в плену дикарских суеверий, он вообразил, будто перед ним явилась сверхъестественная сила. А недалекое воображение дорисовало в помутившемся сознании церковный крест и вызвало иллюзию реальности начитанных местным пастором библейских сцен.
— Мы тоже сначала не поверили, — устало возразил Тэйлор. — Думали, бред выжившего из ума бродяги. Я уже говорил об этом. Но дело в том, что старик, болтая о чем угодно, всякий раз описывал крест с удивительным постоянством. Я имею в виду внешний вид, размеры, форму… Кроме того, это не совсем то, что вы думаете.
Он начертил на обрывке бумаги фигуру наподобие парашютного купола, а из ее центра, за пределы, вывел вверх и в стороны три расходящихся луча и один короткий вниз. На фоне купола образовался пересекающий его крест с длинными ветвями и укороченным основанием.
— Вот что видел Гартнер, — сказал Тэйлор и передал набросок Блэкфорду.
— Больше напоминает крылья ветряной мельницы с обрубленной нижней лопастью, — отметил профессор после того, как старательно перенес рисунок в блокнот.
— За точность изображения не ручаюсь, но, по его словам, крест выглядел именно так.
— Очень интересно, — сказал Блэкфорд и передал бумагу остальным.
— Но вы сами-то представляете, что всё это значит? — не унимался Ланке. — Мистика, да и только! Диск… блюдце… крест!.. Тарелка с инопланетянами!.. — Он нервно засмеялся. — Хотел бы я видеть выражение лица полковника Рейдера, когда он получит сообщение, что нами обнаружен неопознанный объект, украшенный не иначе как магическим крестом.
— Успокойтесь, доктор! — попыталась утихомирить его Джесси.
Но Ланке, похоже, завелся не на шутку.
— Помилуйте! — в сильнейшем волнении вскричал он. — Как я могу быть спокоен, когда подобное заявление способно вызвать шквал идеологического суесловия! Нас поднимут на смех, если мы всерьез примем байки старого болтуна, а потом всех скопом отправят в сумасшедший дом!
Он вдруг представил злорадное лицо профессора Таубе. Мысль о том, что Таубе, узнав о таких подробностях, непременно станет его высмеивать или, пуще того, распускать всякого рода небылицы, только сейчас пришла ему в голову.
«Черт возьми! — лихорадочно подумал он. — Теперь мне ни за что не выпутаться из этой скверной истории!» 
— Перестаньте же, наконец! — не выдержал Блэкфорд. — Сколько можно твердить одно и то же! Сначала хорошенько думайте, а потом говорите. Вы слышите, Питер? Думайте! Пора бы уже привыкнуть к неожиданностям. Сами видите, какой сегодня денек. И без того ясно — «Объект» по многим параметрам не соответствует ни одному из известных науке примеров. К тому же я полностью разделяю мнение господина Тэйлора и тоже считаю, что одно лишь воображение Гартнера не могло создать такой картины.
Он поднял над головой блокнот, развернул его так, чтобы всем было видно, и уже спокойным голосом сказал:
— Обратите внимание на рисунок. Если продолжить дугу купола с двух сторон вниз, то при желании можно получить одну из геометрических фигур: будь то овал, эллипс или обычный круг. Разве удивляет кого краешек луны или солнца над горизонтом в ясную погоду? По виду они тоже не отличаются от перевернутого блюдца. Гартнер вполне мог находиться в такой точке, откуда видел всего лишь верхнюю часть вспышки и принял ее за диск. Поэтому нельзя исключать, что в его словах есть определенная доля истины.
— А черный крест, по-вашему, тоже правда? — с издевкой спросил уязвленный замечанием Ланке.
— Пока не знаю. Давайте лучше разбираться от известного — по порядку и по существу.
Мелвин с уважением следил за профессором, отдавая должное его проницательности. Как легко и просто он находит ответы на неожиданные, а главное, совершенно неразрешимые с его точки зрения вопросы. На память пришли похвальные слова Рейдера в адрес экспертов, и от этого он почувствовал себя уверенней. «Судя по всему, их споры только помогают нащупывать дорогу в дебрях неопределенности, — подумал он. — Сейчас главное — стронуться с места, а там, глядишь, наступит и мой черед». Он закурил и, решив без необходимости не вмешиваться, приготовился слушать дальше.
Слова попросила Джесси.
— Господин майор! А что еще говорил Гартнер? И, кстати, где он сейчас?
— Главное я изложил, — ответил Тэйлор. — К сожалению, светлый промежуток в его памяти оказался недолгим. Вскоре он опять стал бредить. Думаю, не обошлось и без повышенной дозы радиации… — Он наморщил лоб, припоминая. — Кажется, говорил о таинственной притягательной силе креста. Она неудержимо тянула его к диску и не давала возможности сопротивляться… О каком-то терновом венце, якобы надетом на его голову демонами… Вспоминал свою жизнь, какой-то самолет, аэродром и еще целый ряд вещей, не имеющих связи с интересующими нас вопросами. Потом ему дали снотворное и отправили в госпиталь. Запись разговора затребовал Центр. Вот, пожалуй, всё, что я могу добавить. — Он замолк и покосился на Мелвина, как бы извиняясь за скудность сведений.
Время близилось к полудню. С гор всё ближе накатывали клубящиеся тучи. На палаточном окне, обтянутом целлулоидной пленкой, вы  резались первые пунктиры дождевых капель.
— Пора приступить к обсуждению организации перехода, — вернулся к текущим делам Тэйлор. — Лейтенант! — обратился он к Асаресу. — Подсаживайтесь ближе. Нам надо вплотную заняться картой. Для начала необходимо выработать единую терминологию и определиться с кодовым названием очага заражения. У кого будут предложения?
Блэкфорд поднял руку, заговорщически подмигнул Мелвину и сказал:
— У меня есть мысль, и я хотел бы вынести ее на обсуждение.
— Пожалуйста, мы слушаем вас.
— Предлагаю дать название нашему феномену.
— Какое же?
— «Объект Крейц».
— Крейц? — Теперь уже на лице Тэйлора отразилось удивление. — Простите, а что это такое?
— Слово «крейц» в переводе с немецкого означает «крест». Надеюсь, вы понимаете, что символика здесь не при чем. Ни тайного смысла, ни завуалированного намека — ничего этого нет… Просто слово краткое, удобное и вполне понятное тем, кто имеет отношение к проблеме. Заодно отдадим должное Гартнеру, как первоочевидцу… — Он со значением усмехнулся. — Может, в дальнейшем это зачтется и принесет нам удачу.
— А что? — хохотнул Тэйлор. — Удачная мысль. И прямо в точку!.. Я поддерживаю. А как остальные?..
Запротестовал только Ланке. Крайне расстроенный таким оборотом, он в отчаянии заломил руки.
— Опомнитесь, профессор! Не искушайте судьбу! Тем самым вы признаете достоверность болтовни старого дуралея! А что будет с нами?.. Как вы покажетесь в свет с объяснением случившегося? Что скажете Рейдеру?..
— Бросьте, Питер! — отмахнулся Блэкфорд. — Не торопитесь приписывать мне идеалистические взгляды. Я был и продолжаю оставаться убежденным материалистом, но в отличие от вас никогда не был перестраховщиком и не боюсь пустословия.
Ланке покраснел и обиженно надулся.
— Как знать! — сердито пробормотал он. — Не кощунствуем ли мы? Не смеемся ли над собой?
— Итак, решено! — подвел черту Тэйлор. — Отныне источнику присваивается наименование «Объект Крейц». Под этим же кодом он будет фигурировать в сводках и донесениях. Наш позывной «база», вы — «экипаж». Программа должна проводиться в строгом согласовании с базой. В исключительных случаях право принимать решения и действовать в соответствии с обстановкой остается за Асаресом. Он также может изменить маршрут или прервать его.
— Понятно, — невозмутимо отреагировал Асарес. — Мы будем действовать, как предписывает инструкция.
— «Объект» находится здесь… — Майор и Асарес склонились над картой. Остальные расположились полукругом сзади.
— Не забывайте, лейтенант, координаты на плане приблизительные, поэтому ошибка может достигать нескольких километров.
— О’кей! Там, наверное, такого наворочено, что не заметить эту штуковину невозможно.
— Здесь, — Тэйлор обвел пальцем жирный красный контур, — проходит граница заражения. Черный кружок рядом — хижина Гартнера. Подобраться к «Объекту» напрямую нельзя. Я предлагаю дорогу в обход с использованием речной долины и оперяющих ее распадков. Так вы дотянете до перевала. Имейте в виду, там самый сложный участок пути. Под перевалом развиты каменные осыпи. По ним вездеход скользит, как по маслу. Наверху сориентируетесь и подыщите место для спуска. Думаю, там вы окончательно определитесь. Будем надеяться, что погода наладится и тучи отойдут. Дождь может всё испортить. Но хуже всего туман. Если дойдет до этого, возвращайтесь.
Он еще раз оглядел экипаж и напомнил Асаресу:
— Надо бы убрать из машины всё лишнее и поудобней разместить гостей.
— Да. Я решил оставить только дубликаты приборов и резервную емкость для топлива.
Лейтенант достал из своего планшета такую же карту и стал переносить на нее пометки Тэйлора.
После уточнения деталей стали собираться. Майор договорился с Мелвином о порядке передачи информации в УОБК и напоследок сказал:
— Перед отъездом вам с коллегами следует прослушать инструктаж и переодеться. Я займусь подготовкой группы управления. Отсюда мы будем координировать ваши действия и следить за продвижением.
В наступившей тишине повисло тревожное и тягостное ожидание — все ждали чего-то такого, что не поддавалось восприятию ни умом, ни интуицией. Кроны подступающих к поляне деревьев растрепал порыв шального ветра. В туго натянутый брезент палаточной крыши звонко, как в барабан, ударила тяжелая капля. Операция «Крейц» началась…

4 

Вот уже второй раз за последние полгода Стефан Циммер остался без работы. Три месяца суматошной жизни в кутерьме дел, встреч, звонков, ругани, в непрерывном поиске подходящих тем пролетели как одно мгновение. Редакция еженедельной газеты «Новый Глобус», одного из популярнейших изданий в центральной части Континента, расторгла с ним контракт. Причиной тому послужил его последний материал в защиту требований профсоюза работников промышленного концерна. Поговаривали, будто у главного редактора возникли из-за этого неприятности. В своей статье Циммер открыто высмеивал конкретных лиц из числа верхушки города, пытающихся отговорками и пустыми обещаниями увильнуть от решения социальных и экономических вопросов.
Поначалу, казалось, ничто не предвещало грозы.
Материал в обычном порядке был рассмотрен в секретариате, а затем одобрен членами редакционного совета.
Статья была напечатана, но не понравилась владельцам акционерной компании. Они не собирались считаться с требованиями профсоюзов, но всячески скрывали это, затягивали переговоры и настойчиво пытались повернуть дело в русло бесконечного разбирательства. В истории с Циммером решающую роль сыграл принцип: у кого деньги, тот и заказывает игру. Сперва надавили на редактора. Тот в свою очередь вызвал заведующего отделом, где работал Стефан, и больше часа держал его у себя. О чем они говорили — осталось тайной. Но когда заведующий, отдуваясь и вытирая с лица пот, вылетел из редакторского кабинета, всем стало ясно, что он получил хорошую трепку.
А дальше всё полетело кувырком. Циммеру выдали расчет и выставили на улицу. Сперва он пытался что-то доказывать, грозил редакции судом, клялся, что отправит разоблачительное письмо президенту и выставит на всеобщее обозрение глубоко порочную практику сложившихся в газете отношений, где всё основано на круговой поруке, взятках и гонениях на честных, по-настоящему преданных делу работников. Но потом понял бессмысленность этой затеи и, смирившись с жестокостью равнодушного и безразличного мира, махнул на всё рукой.
Потом Стефан, ни на йоту не веря в успех, стал обзванивать редакции. Но тщетно. Всюду, как и ожидалось, ему отвечали отказом. Но когда остатки надежды вот-вот должны были угаснуть, выяснилось, что в одной многотиражке через неделю уходит на пенсию репортер. Место, насколько он понял, пока оставалось не занятым. Видимо, судьба таки решила сжалиться над ним, сперва наказав за несдержанность и легкомыслие. Как оказалось, в этой самой газетенке работает знакомый со времен студенчества журналист. Как он туда попал — было непонятно. Скорей всего, тоже по несчастью. Но сейчас для Стефана это оказалось как нельзя кстати.
Ему не составило труда уговорить своего знакомого походатайствовать перед руководством. Тот пообещал решить вопрос в течение недели.
«Пусть для начала будет так, — думал Циммер. — Может, хоть там работают нормальные люди, с которыми получится сотрудничать, не опасаясь в любой момент получить пинка под зад…» 
Теперь у него в запасе была неделя, и это время можно было использовать на что угодно. Деньги, если останутся после оплаты долгов, надо будет как-то растянуть до первого аванса, а в более отдаленное будущее Стефан старался не заглядывать.
После недолгих раздумий он решил посвятить незапланированный отпуск своей книге. Задуманная как цельное художественно-публицистическое повествование о судьбе талантливого, но так и не сумевшего найти дорогу в раздираемом противоречиями мире человека, она постепенно, на протяжении нескольких лет зрела в его сознании. Время от времени он перечитывал наброски глав и каждый раз приходил к выводу, что их содержание далеко не в полной мере отвечает глубине первоначальных замыслов. Книга требовала серьезного и постоянного внимания. Но Стефан, вечно испытывая недостаток времени, захваченный, как и все, бешеным ритмом жизни, порой надолго забывал о ней, и тогда растрепанная, наспех засунутая в помятую папку рукопись месяцами пылилась где-нибудь на полке или под диваном.
Итак, решено! Наконец-то он займется книгой, подготовит ее к печати и попробует протолкнуть через одного знакомого издателя. Если это удастся, то на полученный гонорар можно будет неплохо отдохнуть с Дорис.
При мысли о Дорис он вспомнил, что с утра обещал ей позвонить. Они встречались почти каждый день, и, казалось, оба были довольны сложившимися отношениями. Правда, Стефан в глубине души понимал, что Дорис, как и любая женщина, мечтает о семейном очаге и только ждет от него предложения. Но он твердо решил не заводить на этот счет разговоров, пока окончательно не сформируется как личность, не определится с постоянной работой и не накопит хоть немного деньжат для начала совместной жизни. Несмотря на неудачи, он твердо верил, что когда-нибудь выберется из полосы невезения, обязательно разбогатеет и станет знаменитым. Его жизненная философия основывалась на том, что каждому человеку хоть однажды, но предоставляется шанс ухватить удачу. Надо лишь вовремя подсуетиться. Как говорят: «Ищущий, да найдет!» А пока, в ожидании лучших времен, приходилось довольствоваться крохотной комнаткой на четвертом этаже мрачного обветшалого здания, углом выходящего на пересечение Уайз-Гарден-Стрит и Флэшинг-Роуд, которая лишь благодаря стараниям Дорис поддерживалась в сносном состоянии.
Он позвонил в институт информационных связей, где Дорис работала программистом, и первым делом сообщил, что его уволили с работы. Похоже, что это известие не удивило ее. По крайней мере, Дорис ничем себя не выдала, и от того, что удалось избежать неприятного объяснения — а именно этого он сейчас больше всего боялся, — настроение Стефана улучшилось.
Первое время мысли его постоянно возвращались к оставленной работе. Он то и дело поглядывал на часы, вспоминая о назначенных встречах. Теперь это было в прошлом. И даже потеря с таким трудом налаженных контактов, совершенно необходимых для успешного продвижения по службе, уже не вызывала сожаления, горечи или недовольства собой.
Постепенно отвлекаясь, Стефан всё больше думал о будущей книге. Перспектива реализации давних творческих замыслов наполняла жизнь новым, особым смыслом. От предвкушения интересной, свободной от постороннего вмешательства работы он окончательно пришел в доброе расположение духа. И в самом деле — нет худа без добра! В постоянной гонке за новостями, в сутолоке редакционных оперативок и речи быть не могло о том, чтобы выкроить хотя бы несколько дней для неторопливого осмысливания сюжета, компоновки текста и оттачивания формы изложения. А так у него в запасе целая неделя… За это время вполне можно успеть привести к единой системе черновые записи и наброски.
Его охватило непреодолимое желание сразу же засесть за рукопись… Но, мысленно представив скромное убранство своего жилища с маленьким оконцем под потолком, которое пропускало так мало света, что внутри царил вечный полумрак, он поостыл. Конечно, для этой цели лучше бы подыскать другое место. Да и Дорис, надо полагать, не даст ему возможности прожить эти дни отшельником.
Размышляя таким образом, Стефан пришел к выводу, что если куда и отправиться, то, пожалуй, в такое тихое местечко, где заодно можно и сил поднабраться. Он вспомнил, как в начале лета выезжал по заданию редакции в один из отдаленных уголков. Память еще хранила красоту горных пейзажей, величавую первозданность бескрайних лесов и удивительную прозрачность вод Колд-Маунт-Ривер. Да, лучшего места не найти. Завтра же утром он вылетает в Гартенберг.

5 

Мощный армейский вездеход радиационной и химической разведки медленно и осторожно продирался сквозь дебри дремучего леса. Полторы тысячи лошадей, спрятанных в обтекаемом корпусе, дремали, готовые в любую минуту рвануть во всю силу железных мышц. Тяжелые гусеницы с треском ломали кустарник, с одинаковой легкостью подминали ветки и целые деревья, обдирая кору и листья с вздрагивающих под многотонной массой стволов, с лязгом вдавливали в землю валуны и коряги, оставляя позади широкую свежевспаханную полосу.
Маршрут пролегал неподалеку от русла реки. На пути часто встречались глубокие ямы с обрывистыми берегами, заросшие непролазным тростником, сквозь который проглядывали разводья черной стоячей воды. Преодолеть их было невозможно, поэтому приходилось отступать, менять направление и обходить опасные места. Из-за ограниченной видимости двигались почти вслепую.
Бронированный корпус машины был обшит чехлом из свинцовых пластин, предохраняющих кабину от радиации, а стекла узких, как бойницы, иллюминаторов изготовлены из особого состава, способного поглощать излучение. Но, несмотря на это, члены импровизированного экипажа были одеты в защитные комбинезоны с гермошлемами и в случае необходимости могли переключаться на автономный режим с индивидуальной подачей кислорода.
Мелвин с Блэкфордом устроились впереди между водителем и Асаресом. Джесси и доктор Ланке разместились в заднем отсеке в обществе дозиметриста Эдвина Свенсона и химика-аналитика Джима Барки.
Было тесновато — как-никак, а экипаж увеличился вдвое, но присутствие экспертов почти не сказывалось на отлаженных действиях многоопытной четверки.
Как и говорил Асарес, всё, что можно было оставить, оставили. Но зато прихватили букетик ромашек Джесси — талисман удачи.
С тихим шелестом включались насосы автоматических газоанализаторов, отбирая пробы наружного воздуха. Дозиметры замеряли уровень радиации как внутри машины, так и за ее пределами. Рядом с их подрагивающими стрелками светились глазки индикаторов, сигнализируя о готовности в любой момент отреагировать на изменение обстановки.
Ланке быстро вжился в новый коллектив. Его активная натура и здесь жаждала деятельности. Не зная, чем заняться, он уже показывал сержантам содержимое своего ящика и объяснял, как им пользоваться.
— Приближаемся к району переправы, — передал на базу Асарес. — Работаем на первом диапазоне. Радиация двадцать микрорентген — в пределах нормы. Состав воздуха обычный.
Мелвин уже знал, что в обязанности командира, кроме всего прочего, входило и детальное комментирование маршрута. Асарес должен был передавать то, что видел, слышал, даже если всё вокруг оставалось в первозданной неизменности. Обмен информацией производился по каналам космической связи. Внутренние переговоры записывались и тоже ретранслировались на базу. Казалось, всё было учтено. Сотни, если не тысячи, пар глаз следили за экранами локаторов, вглядывались в разноцветные табло и распечатки компьютеров, в бесчисленные колонки цифр, графики и диаграммы. Все ждали, что будет дальше, волновались вместе с экипажем, волновались за экипаж и, пожалуй, даже больше, чем сами члены экипажа…
Вездеход приблизился к заросшему тальником берегу и остановился. Асарес и Рой вылезли наружу, чтобы без помех осмотреть местность.
Ширина русла здесь достигала ста метров. За кустами тянулась узкая песчаная коса. Дальше, на неспокойной водной поверхности вскипали буруны, отмечавшие расположение подводных валунов. По фарватеру стремительно проносился поток мутной воды, в котором тускло отражалось пасмурное небо. Река с глухим рокотом перекатывала по дну камни, играючи расшвыривала по отмелям стволы вековых деревьев, вздымалась яростной волной у отвесного прижима на повороте.
— Глубина здесь приличная. Да и течение быстрое, — заколебавшись, сказал Рой.
— Этого я как раз и опасался, — оценил положение Асарес. — В горах прошли дожди. Начинается паводок.
— Все-таки удачно складывается, что река минует район заражения, — заметил Блэкфорд. — Иначе трудно представить, во что могли бы вылиться такие дожди, — попытался он скаламбурить.
— Это приток Колд-Маунт-Ривер, и в ее долине находятся несколько населенных пунктов, — не вдаваясь в подробности, проинформировал Асарес.
«В том числе Гартенберг, который нам предстоит посетить», — подумал Мелвин, но вслух ничего не сказал.
— Будем переправляться тут, — решил Асарес. — Главное, чтобы не унесло за поворот. Там обрывы, на них не выбраться. Если не впишемся в закругление русла, то скалы прижима вообще не оставят надежд.
— Надо пробовать, — согласился Рой. — Напоиски другого места можно убить полдня, а вода поднимается. Упустим время — потеряем всё.
— Тогда вперед! — не стал раздумывать Асарес.
Вездеход взревел и черепашьим ходом пополз по кустам.
Под днищем заплескалась увлекаемая течением вода. Маневрируя, Рой направил машину так, чтобы не наткнуться на скрывавшиеся среди пузырящихся гребней камни. По мере продвижения течение всё больше набирало силу. Река с угрожающим рыком стремилась снести возникшую преграду. Массивный корпус вздрагивал и вибрировал под напором. Со стороны Асареса вода поднялась на полметра и упорно стремилась выше.
Рой припал к окну, прибавил скорость и, стараясь править поперек русла, бросил машину вперед. Глубина увеличивалась. Скользнув по грунту, вездеход осел и закачался на неспокойной воде, как большой полупритопленный поплавок.
Река успокоилась. Отсалютовав победу фонтаном брызг, она подхватила добычу и понесла ее к повороту. С трудом высвобождаясь из цепких объятий, лишившаяся опоры амфибия медленно, по дуге, продвигалась к цели, работая гусеницами, как лопастями. Крупная зыбь покрывала водную поверхность. Всплески волн достигали иллюминаторов.
Течение оказалось более сильным, чем предполагал Асарес. Откос, на который правил Рой, был уже рядом, а они только приближались к середине русла.
— Самый полный вперед! — скомандовал Асарес.
Двигатель завыл на пределе. Бешено вращались гусеницы, выбрасывая за кормой каскады клокочущей воды.
Асарес снова полез наверх.
— Не сбавляй обороты! — крикнул он водителю. — Если не удастся закрепиться, постарайся удержаться у берега.
До суши оставалось метров двадцать. Спасительная коса, сужаясь, переходила в обрывистую террасу. В конце мелководья вездеход коснулся дна. Корма еще держалась на плаву, но ее стало разворачивать водоворотом. Отчаянно цепляясь за краешек твердого грунта, пробуксовывая и поднимая тучи ила, стальная махина упорно боролась с рекой. Потом не удержалась, сползла на стрежень и, описывая круги, стала смещаться вниз. Рой всё же ухитрился удержать ее в повиновении. Выждав момент, когда кромка берега снова оказалась по курсу, он опять попытался преодолеть течение. На этот раз ему удалось достать ложе. Казалось, мгновенье — и вездеход сорвется с зыбкой, неустойчивой опоры и тогда уже окончательно окажется во власти потока. Но вот, вгрызаясь в дно и обретая устойчивость, он переполз через отмель и выбрался на луговину.
Вновь тихо и ровно работал мотор, скрывая затаенную мощь. О недавней схватке с рекой напоминали лишь царапины на облепленном листьями корпусе, с которого ручьями стекала вода.
Асарес спрыгнул на землю, осмотрел ходовую часть.
— Переправа закончена, — передал он Тэйлору. — Техника исправна. Начинаю продвижение в горы.
Затем занял свое место, вытер с планшета капли воды и облегченно выдохнул:
— Порядок, Рой! Ты сделал всё, как надо… и даже лучше. На буксировку берегом ушла бы уйма времени. Я уже не говорю о худшем.
— Да, непростое вступление! — заметил Блэкфорд. — И судя по всему — многообещающее.
— Похоже, так, — согласился Мелвин.
— Зря не рискуйте, — последовал ответ с базы.
Вездеход тронулся и, пробив заслон из сросшегося кронами кустарника, вырвался на открытое пространство. Теперь путь лежал вверх по ручью, петлявшему в стелящихся зарослях.
Дождя не было, но плотные облака еще больше обложили небо и хмуро клубились над отрогами, дополняя и без того безрадостную картину.
Поначалу дорога не требовала особого напряжения. Дно ущелья, в которое они втянулись, когда-то обработал древний ледник, и теперь оно напоминало мостовую, вымощенную разносортным булыжником. Кусты заметно поредели; растительность большей частью переместилась на склоны. Вокруг всё будто вымерло. Молчали птицы. Куда-то подевались мухи, бабочки и даже москиты.
Дальше всё чаще стали попадаться крупные глыбы песчаника — монолитные и необычайно крепкие. Появились завалы. Скорость упала. Лавируя среди хаотических нагромождений, Рой всякий раз рисковал напороться на выступавшие отовсюду клинообразные зазубренные грани.
— Дорога становится непроходимой, — вконец измотавшись, передал по рации Асарес. — Считаю должным изменить маршрут и начать восхождение.
— Постойте, лейтенант! — раздался в ответ голос Тэйлора. — По данным спутниковой съемки, недалеко от вас есть ответвление. На карте оно не обозначено. Там должен быть подъем. Он тоже ведет к перевалу. Судя по фотоматериалам, лес там не такой густой.
— Хорошо, мы осмотрим долину.
Асарес повернулся к сержантам.
— Скоро граница заражения. Эдвин, Джим, что у вас?
— Радиация сорок пять микрорентген — в пределах нормы. Соотношение изотопов соответствует усредненному фону, — ответил дозиметрист Свенсон.
— В составе атмосферного воздуха изменений нет. В единичных пробах следы гелия и водорода, — добавил аналитик Барки.
Отыскав среди камней площадку, Рой выставил на ней вездеход, заглушил мотор и отправился с Асаресом на разведку.
Воспользовавшись передышкой, Свенсон и Барки стали рассказывать экспертам о назначении и устройстве измерительной аппаратуры.
Как объяснили сержанты, вездеход снабжен комплектом датчиков и приборов, предназначенных не только для измерения радиации, но и для обнаружения отравляющих веществ или газов. Радиометры, дозиметры, эманометры и всевозможные счетчики частиц позволяли не только замерять общий уровень излучения, но и вычислять количественные соотношения радиоактивных элементов, а также рассчитывать целый ряд коэффициентов, объединенных под общим названием «матрицы Брауна». По матрицам надежно и быстро определялся тип ядерного взрыва, его мощность, а самое главное — устанавливалась принадлежность к той или иной технологической серии. Разработка каждой последующей серии проводилась с учетом значений «матриц Брауна». Таким образом, любой ядерный взрыв содержал в своей основе своеобразную визитную карточку, изучив которую, специалистам не составляло труда установить год разработки, номер серии и владельца взрывного устройства. В памяти компьютера хранились все комбинации матриц, когда-либо используемых в мировой практике.
Вскоре возвратились Асарес и Рой с известием, что дальнейшее продвижение хоть и возможно, но потребует немалых усилий. Эксперты заняли свои места. Машина снова тронулась в путь.
Сомкнулась долина ручья. Склоны надвинулись вплотную и ограничили маневренность. Мелвин и Асарес в основном расчищали завалы и подкладывали под траки стволы сухостоя. Наконец, слева показалось устье небольшого распадка, терявшегося далее в зарослях шиповника и ежевики. Отсюда им предстояло совершить прямой десятикилометровый переход к водоразделу.
Не задерживаясь у подножья, Рой свернул в непролазный кустарник. Подъем был крутой. Направление пришлось изменить и пробиваться под углом к склону. Если не считать сильного крена, то условия восхождения были вполне сносными. Затяжной откос, укрепленный растительностью, прочно держал машину. Скальные выходы встречались редко и почти не мешали движению.
Мелвин пристально смотрел через стекло, пытаясь отыскать в лесу хоть какие-то следы изменений. Но сколь он ни вглядывался в деревья, траву, в дальнюю панораму гор, не мог обнаружить ничего подозрительного. Единственное, что поначалу привлекло его внимание, — это сосны, стволы которых были изуродованы многочисленными насечками, оставленными промышлявшими здесь заготовителями. Глубокие раны сочились густой янтарной смолой. Медленно застывая, она стекала по наклонным канавкам и крупными каплями скатывалась на землю.
— Радиация сто микрорентген — предел нормы! — неожиданно, а потому резко прозвучал голос Эдвина.
В тот же миг на приборном щитке загорелась тусклым дрожащим светом красная лампочка и ударил по ушам зуммер.
— Внимание! Приближаемся к зоне заражения. Всем проверить герметичность костюмов и готовность кислородных аппаратов! — подал команду Асарес, после чего задраил оба верхних люка и проверил надежность запоров на дверях.
Радиация продолжала расти. Ярко, в полный накал, засветился рубиновый глазок индикатора. Свинцовый экран пока предохранял экипаж от излучения и давал возможность работать без индивидуальных средств защиты.
— Наружная радиация достигла ста пятидесяти микрорентген и соответствует аномалии первого порядка, — передал Эдвин.
— Включаю компьютер на вычисление «матриц Брауна», — сообщил Барки.
На экране зажглась световая полоса, сигнализируя о подключении к измерительной системе программного устройства.
Приближался край леса. Рой снова изменил курс. Теперь они взбирались по ступенчатому серпантину, старательно огибая опасные выступы и запади  ны.
От былой расслабленности не осталось и следа. Асарес переключил внимание на дорогу. Контроль за работой аппаратуры перешел к Эдвину и Джиму.
На экране обозначился и застыл столбец буквенных индексов и цифр.
— Послушай, командир!.. — раздался голос Эдвина. — Закончен расчет «матриц Брауна». Результаты более чем странные. Взрывы с такими характеристиками ранее не отмечались. Более того, если верить вычислениям, то устойчивое существование изотопов в таких соотношениях вообще невозможно!..
Асарес, не отрывая глаз от окна, неопределенно хмыкнул и крепче ухватился за страховочный поручень.
Заинтересовавшийся сообщением Блэкфорд достал блокнот и перенес в него данные с экрана.
— Повторите расчет через десять минут, — последовал приказ с базы.
Лейтенант дал Рою знак остановиться и обратился к Барки со словами:
— Джим, самое время отобрать первую партию проб. Ты готов?
— Да. У нас с доктором всё оговорено.
— Объясните еще раз, какой материал вас интересует и с какой частотой следует проводить замеры?
— Меня устроят три-четыре пробы на километр, — чуть подумав, ответил Ланке. — Отбор обычный: поверхность грунта, растительность, испарения, атмосферные взвеси.
Барки освободил зажимы манипуляторов и с их помощью стал складывать указанные Ланке образцы в самозакрывающиеся ячейки, закрепленные с внешней стороны кузова.
— Радиация двадцать рентген! — передал Эдвин. — Если и дальше так пойдет, не видать нам перевала.
На щите налился пурпуром второй индикатор, и опять остервенело зазвенел звонок. Сигнализация предупреждала о повышении фона внутри кабины.
— Включить кислородные аппараты, надеть перчатки и перейти в режим герметизации! — скомандовал Асарес.
Заморосил дождь. Умытая влагой трава глянцево заблестела, заиграла сочными изумрудными переливами. Трудно было поверить, что совсем рядом, не далее как на расстоянии вытянутой руки, и земля, и воздух, и эта мирная, ничем не примечательная зелень насыщены продуктами неизвестно чем вызванного распада, а за любым деревом, возможно, таилась замаскированная под неприметную обыденность погибель.
Отбор проб не отнимал много времени. Рой останавливался по сигналу Ланке, который одновременно руководил действиями Барки.
Наконец выбрались из леса. Наверху, почти на уровне облаков, отчетливо вырисовывалась волнистая линия водораздела. Половина подъема осталась позади.
— Уровень радиации превысил пятьдесят единиц! — вновь раздался голос Эдвина. — Повторный расчет матриц подтверждает достоверность предыдущих вычислений. Ошибка исключена!.. Но, господин майор!.. — Он обратился прямо в эфир. — Эти результаты противоречат здравому смыслу!
Тэйлор долго не отвечал — видимо, консультировался с Центром. Потом его приглушенный расстоянием голос зазвучал снова:
— Пока никто ничего не берется объяснять. Может, в дальнейшем что-то прояснится. Смотрите в оба. Как там?..
— Черт знает что, господин майор! — ответил дозиметрист. — Уровень наведенной радиации сумасшедший. «Объект» где-то рядом. А вокруг, как по заказу, всё продолжает оставаться в первозданном виде. Такое впечатление, что здесь со вчерашнего дня ветка не шелохнулась, лист с дерева не упал.
— Спокойно, Эдвин, — сказал Асарес. — Ты, видно, забыл, как изрядно помяло Гартнера. Значит, ударная волна была. Скорей всего, перевал сыграл роль барьера и ослабил силу взрыва в этом направлении.
Под набиравшим силу дождем вездеход стал скользить, сползать в ямы и временами становился неуправляемым.
Впереди их ждало еще одно испытание. За лесом вставали сплошные заросли стланика. При попытке пробраться сквозь них узловатые корни, переплетенные самым немыслимым образом, сбивались в непреодолимые заломы. Снова пришлось искать обход. Продвигались, как в тоннеле, полагаясь на интуицию да везение.
— А вы заметили, профессор, что на листьях появились какие-то отверстия? — спросила Джесси у Блэкфорда.
— Да. Я обратил на них внимание еще в лесу, но поначалу не придал значения. Теперь вижу — их стало больше. Интересно, что бы это значило?..
— Похоже на результат воздействия радиации, — ответил Асарес. — Не может быть, чтобы излучение не оказало влияния на флору. При такой мощности неизбежно возникают изменения… хотя вовсе не обязательно, чтобы они проявлялись сразу.
— А что думает по этому поводу доктор? — спросил Мелвин, верный правилу уточнять детали сразу.
— Мы опробуем всё подряд и будем продолжать, пока хватит времени, — уклонился от ответа Ланке. — Остальное покажут анализы.
Шли уже около двух часов. Все порядком утомились. Особенно трудно приходилось экспертам. У Мелвина от долгого сидения в комбинезоне заныли спина и плечи.
Закрытый гермошлем изолировал от внешних звуков. О работе двигателя можно было судить только по вздрагивающим стрелкам приборов и вибрации корпуса. В переговорных устройствах непрерывно потрескивало. От этого в ушах стоял неприятный шум.
Всё чаще нарушалась связь с базой. Голос Тэйлора едва пробивался в эфире.
Снова стали встречаться каменные торосы, которые надо было обходить, ежесекундно рискуя опрокинуться.
Наконец выбрались на открытую часть подъема, быстро преодолели участок горной тундры, а затем тяжело, с остановками, стали взбираться по делювиальной поверхности.
Несколько попыток достичь гребня закончились неудачей. Рыхлый щебень полз под гусеницами, как густой кисель. Рой, чудом сохраняя равновесие, непрерывно маневрировал, и только благодаря этому их не втянуло в зыбкую сыпучую массу и не завалило обломками.
Но вот перевал рядом. Впереди обозначилось плавное, изрытое промоинами закругление водораздела. Рой, слившись с рычагами, выжимал из мотора все силы. От предчувствия новых, еще не испытанных ощущений экспертов охватило лихорадочное возбуждение.
— Наружная радиация подскочила до ста рентген!
— В пробах воздуха аномальные концентрации гелия, водорода и озона.
Прервалась связь с базой. Будто невидимая граница отделила их от остального мира.
Снаружи наметились мелкие, почти неуловимые перемены, суть которых никто еще не успел понять или хотя бы выделить. Мелвин помимо воли задержал взгляд на одной из вывороченных глыб. Он попытался сконцентрироваться на мелькнувшей догадке, но тут же забыл о ней, захваченный картиной того, как из-за надвинувшейся седловины стали показываться острые, как отточенные карандаши, вершины дальней гряды. Нужно было что-то делать. Перевал тянул как магнит… До цели оставалось несколько десятков шагов, и вот-вот должна была открыться перспектива. Но тут дорогу перегородил ранее невидимый уступ. Невысокий, но крутой, он тянулся в обе стороны и терялся в дальних складках рельефа.
Стало ясно — вездеход дальше не пройдет.
— Всё! — выдохнул, будто выпустил пар, Асарес. — Приехали.

6 

Дорис опаздывала. Стефан прохаживался перед зданием супермаркета — пятьдесят шагов туда, столько же обратно — и сердито поглядывал на часы: «Сколько раз можно повторять одно и то же!..» — думал он, расшвыривая носком ботинка стаканчики из-под напитков, в изобилии устилавшие площадку у входа. Любой здравомыслящий человек давно бы сделал выводы. Но здесь…
С витрины на него смотрел толстый краснощекий малыш, с аппетитом уплетающий огромное мороженое в золоченой обертке. В его показной непосредственности Стефан уже начинал усматривать насмешку над собой, особо ярко проявляющуюся в прижмуренных от удовольствия глазах и высунутом кончике языка.
Отсчитав очередные пятьдесят шагов, он развернулся и, несмотря на мрачные размышления, стал жадно высматривать во встречном людском потоке знакомый силуэт. Ну и устроит же он ей взбучку! За всё!.. За откровенное неуважение к нему, за бесцельное шатание здесь изо дня в день на виду у публики и в особенности этого обжоры-малыша. Нет, надо решительно покончить с попустительством и всерьез заняться ее воспитанием! Он собрался было поддеть еще один стаканчик, но тут увидел тонкую, длинноногую Дорис в развевающемся зеленом платье. Она легко, почти не касаясь тротуара, летела прямо на него и беспечно размахивала миниатюрной сумочкой на длинном ремне.
— Привет, милый! — Она чмокнула его в щеку, обдав почти неуловимым запахом духов и молодого разгоряченного тела. — Не сердись! Я уже знаю всё, что ты намерен сказать. Но у нас такое случилось!.. — И она без передышки затарахтела, не давая ему возможности вставить слово: — Шеф нашего патентного отдела, господин Намейра, уже второй день не выходит на работу. Никто в институте не знает, где он и что с ним. Из дома не отвечают. Спрашивали у соседей — тоже безрезультатно… Сегодня в конце дня звонили в полицию, сообщили его данные. Как ты думаешь, что с ним случилось? Вдруг его похитили или того хуже? — Она испуганно всплеснула руками и только тогда решила перевести дыхание.
— Перестань, Дорис! Ты взрослый человек, а рассуждаешь, как дитя. Подумай, кому мог понадобиться ваш Намейра? Был бы какой крупный деятель… А так… Обычная сошка. Поверь, я знаю толк в таких делах. Он мог куда-нибудь уехать, а может, загулял, заболел, попал в больницу…
Сам того не замечая, Стефан втянулся в объяснения и упустил время для нотаций. Спохватившись, он таки подсобрал металла в голосе, прочел ей короткую мораль и под конец заявил, что с этих пор берется приучать ее к порядку.
Дорис внимала с видом послушной ученицы и со всем соглашалась. Высказав всё, что накипело, журналист угомонился, взял ее под руку и повел, как было оговорено, в бар на соседней Пойтинг-Ярд.
За стойкой уже сидели несколько завсегдатаев. Вдоль стены, отделанной под красное дерево, располагались утопленные в полукруглые ниши столики. Мягкий рассеянный свет от вмонтированных в колонны светильников подчеркивал уютную обособленность интерьера и создавал атмосферу доверительной непринужденности.
Стефан заказал к легкому ужину пару коктейлей и стакан апельсинового сока.
Из колонок, установленных по краям ниши, лилась тихая музыка. Чистое звучание саксофона вызывало благостное чувство покоя, чего так не хватало Стефану в последние дни. Устроившись напротив Дорис, он взял обеими руками ее ладошку и, осязая пальцами бархатистую нежность девичьей кожи, вдруг осознал, как бесконечно дорого ему это милое создание, так же, как и он одинокое в огромном, безразличном мире, где жизненный расчет строится на борьбе, на подчинении себе подобных, порождающем в свою очередь еще более жестокое насилие и озлобленность. Вглядываясь в тонкие черты ее лица, еще не тронутого печатью лет и жизненных невзгод, еще более красивого в переливающемся полумраке, он невольно чувствовал себя ответственным за ее дальнейшую судьбу.
При мысли о предстоящей разлуке защемило сердце. Еще и музыка была под стать.
Бесшумно сновал официант, обслуживая немногочисленных посетителей. Бармен за стойкой, размышляя под звуки музыки о чем-то своем, неторопливо курил.
Каким-то особым чутьем Дорис уловила перемену в его настроении, хотя о причинах еще не догадывалась.
Не отнимая руки, она придвинулась ближе и попросила рассказать, как прошел день. Как только Стефан сказал, что ему удалось определиться с работой, она успокоилась и сама посоветовала куда-нибудь поехать. Но, интуитивно почувствовав, что своей поспешностью задела его самолюбие, поспешила исправить положение и предложила провести эти дни вместе: сходить в театр, на теннисный корт или просто побыть вдвоем. В конце концов Стефан не удержался и, постепенно отвлекаясь от навеянных обстановкой раздумий, стал рассказывать о возникших замыслах, включая и план доработки книги.
Время летело незаметно. Они поужинали и, неспешно потягивая коктейли, переговаривались.
Между тем публика продолжала прибывать. Многие из входящих направлялись к их столику перекинуться парой-другой обычных фраз о погоде, общих знакомых или обменяться новостями. Стефан легко сходился с людьми и чувствовал себя здесь как дома. Да это и был, по сути дела, его второй дом. Его и других собратьев по перу, еще с незапамятных времен облюбовавших это укромное местечко. Дорис держалась со всеми просто, но с достоинством, сохраняя в неизменности раз и навсегда установленную дистанцию. Этим она не только пресекала попытки ухаживания, но и старалась лишний раз подчеркнуть благосклонное отношение к своему избраннику. Ей тоже нравилось бывать здесь, сидеть вот так в уголке, наблюдая за посетителями, ловить на себе восхищенные взгляды и слушать захватывающие истории, которые специально для нее сочиняли Стефан и его друзья.
После коктейля Дорис вдруг захотелось потанцевать. Она просительно посмотрела на Стефана.
На пятачке посреди зала под звуки блюза двигались несколько пар. Неподалеку о чем-то громко спорили подгулявшие парни. Стефан плавно повел в танце и, неожиданно коснувшись лицом ее волос, ощутил в ответ на груди тихое ровное дыхание. Поддавшись минутному очарованию возникшей близости, оба молчали, не решаясь лишним словом нарушить установившееся единство и слияние душ.
Когда музыка стихла, Стефан заказал еще один крепкий коктейль и бутылку охлажденного нектара для Дорис. В это время к ним подошел долговязый блондин в клетчатом пиджаке и бежевых, мешковато сидевших на нем брюках.
— Привет! — Он пожал Стефану руку и церемонно поклонился Дорис. Это был Джо Хагер, репортер отдела полицейской хроники «Нового Глобуса». Он был изрядно на взводе.
— До меня дошли слухи, что у тебя неприятности! — Джо отыскал глазами свободный стул, придвинул его к столику и плюхнулся на сиденье. — Скажу так: весть о твоем возмутительном увольнении сразу же облетела редакцию. Проклятые толстосумы!.. — Он громко выругался и потряс над головой свернутой газетой, которую перед этим вытащил из кармана пиджака. — Нельзя прощать такого свинства. Вскоре после всего этого звонили из профсоюза. Искали тебя. Просили передать, чтобы ты не падал духом и не исчезал. Как-никак, а у них тоже есть связи.
— Спасибо, Джо! Я обязательно свяжусь с ними. Только не сейчас, а позже, когда опять начну заниматься делами.
— Что-то я не совсем понимаю…
— Видишь ли, я решил устроить себе отпуск.
— Ты в отпуске? Ха-ха! — Джо дернул продолговатой, похожей на дыню головой и чуть не свалился со стула. — Не говори так, ради всего святого! Скорей у меня язык отсохнет, чем я смогу представить Стефана Циммера, отдыхающего ничтоже сумняшеся в уединении!.. Не валяй дурака! Ты взвоешь от тоски и на следующий же день примчишься к нам в поисках какой-нибудь умопомрачительной истории.
— Перестань, Джо! На этот раз твоим предсказаниям не суждено сбыться. Я вовсе не собираюсь бездельничать. В моей поездке всё продумано до мелочей.
— Постой! Так ты еще и уезжаешь? А как же Дорис?
— Тише, Джо! — Стефан поморщился. — Дорис отпускает меня и не делает из этого трагедии. Конечно, вдвоем нам было бы веселей, но у нее тоже есть дела.
— Смотри, Стефан! Как бы тебе не потерять свое сокровище. Сердце красавиц… Сам знаешь! Не так ли, дитя мое? — И он повернулся к Дорис, которая, с улыбкой вслушиваясь в разговор, помешивала соломинкой кусочки льда в бокале.
— Прошу тебя, Джо, будь благоразумен! Не отговаривай Стефана, а то он и впрямь подумает что-нибудь такое. Ему действительно лучше на время уехать. Потому мы и решили устроить маленькие проводы.
— Ну, если так, друзья мои, то я хочу выпить с вами! — голосом, ничуть не уступающим по силе грохоту разорвавшейся петарды, объявил Джо. — Официант! — и он щелкнул пальцами. — Принеси-ка что-нибудь покрепче!..
Вечер был в разгаре. Каждый веселился в своей компании и мало обращал внимания на остальных. В клубах табачного дыма попеременно вспыхивали и гасли огни колор-миксеров. Сквозь приглушенный шум голосов прорывались обрывки застольных речей, смех и отдельные бессвязные возгласы.
Дорис достала из сумочки зеркальце и косметический набор, чуть подправила линии и без того безукоризненных бровей, после чего попросила Джо поделиться свежими сплетнями.
— Фи-и! Какие могут быть вести у бедного, загнанного как пес репортера, — хитро прищурился тот, показывая в улыбке редкие зубы. — Впрочем, кое-что есть. Ты помнишь дело Астьендо Фарейра Гарсии, о котором так много говорили в начале лета?
— Еще бы! С ним не смогли справиться даже асы УОБК! Поговаривают, будто ему удалось скрыться, прихватив сундук с драгоценностями, стоимость которых исчисляется астрономической суммой.
— Всё это ерунда! Бред собачий!.. Хотите, я расскажу, как всё было?.. — Джо наклонился над столиком и знаком пригласил их сделать то же самое. Он был сильно пьян и говорил заплетающимся языком. Тем не менее он заказал еще порцию пойла, подозрительно посмотрел вокруг — не подслушивает ли кто — и только тогда, уже вполголоса, приступил к повествованию…

7 

— Хорошенькое дельце! — после некоторой заминки сказал Мелвин.
— Фиаско у финишной черты — что может быть глупее?! — добавил Блэкфорд.
— Что будем делать, лейтенант?
— Уровень наружной радиации сто двадцать рентген, — ответил Асарес. — В костюмах в таких условиях можно работать минут сорок. Времени, как видите, в обрез… Но прежде чем принять решение, я хотел бы выслушать мнение каждого. Давайте, как есть, по порядку…
После недолгих переговоров экипаж пришел к выводу — продолжить маршрут пешком.
В конце Асарес сформулировал задачу:
— За полчаса мы должны уложиться, даже если ничего не удастся выяснить. Эдвин и Барки — вы с приборами контролируете обстановку. Рой — ты остаешься в машине. Двигатель не глушить. При необходимости будешь перемещаться вдоль уступа. Помни, что бы ни случилось — ты должен оставаться здесь!.. Остальным — выходить быстро и по одному.
Он еще раз проверил надежность крепления элементов снаряжения, повернул рычаг блокировки верхнего люка и напоследок сказал:
— Инспектор, внимательно следите за моими действиями. Я выхожу первым. Вы — следующий!..

Семь угловатых, похожих на космонавтов фигур выстроились подле уступа, который, как выяснилось, был сложен базальтом, когда-то внедрившимся в протяженную трещину.
Цепляясь за шероховатую поверхность камня, Мелвин не без труда вскарабкался наверх и помог подняться Джесси. С обратной стороны ступенчатый монолит переходил в неглубокую лощину, а та в свою очередь завершалась округло-выпуклым горбом, который венчал собой высшую точку подъема. Не останавливаясь, они устремились дальше и в несколько прыжков преодолели оставшееся расстояние.
Никакие слова и краски не могли бы описать картину, которая открылась в следующее мгновенье. Меж раздавшихся вершин раскинулась обширная впадина, склоны которой, как шрамами, были испещрены следами многочисленных оползней и обвалов. В дальнем ее конце, у подошвы, зияла огромная воронка диаметром не менее трех километров, которую обрамлял широкий кольцевой вал из хаотично нагроможденных глыб и поваленных деревьев. Как с внешней, так и с внутренней стороны вал завершался пологими симметричными откосами. Там, где кратер подреза  л гору, образовался крутой обрыв, а в нем обнажались массивные кристаллические породы, еще хранившие первозданную структуру недр. До загадочного новообразования примерно километров шесть. Склоны котловины покрывал серебристый налет, издали похожий на иней. Вблизи кратера он сплошным слоем выстилал подножье, включая и скальные останцы. Дальше плотность непонятного ореола уменьшалась, и в районе перевала он полностью исчезал. Над лесом, что рос по бортам впадины, казалось, пронесся ураган невиданной силы. Вывороченные с корнем кедры и сосны лежали вперемешку с валунами. Отдельные стволы, переломленные надвое, смутно белели расщепленными краями и, будто раздробленные кости, торчали из-под лохмотьев влажно блестевшей коры. Зона полного разрушения примерно совпадала с площадью распространения ореола и затем резко обрывалась. За ней стоял целый, совершенно нетронутый лес. Там, где не было растительности, линия раздела терялась в осыпях. Ее продолжение угадывалось и здесь, на перевале — чуть сзади, за базальтовой стенкой. А это означало, что вездеход и отделившаяся от него группа тоже находились в зоне действия удара.
Характер и степень разрушений как вблизи кратера, так и на удалении от него были совершенно идентичными. С известной долей условности открывшуюся панораму можно было сравнить с травяным газоном, в центре которого выстригли аккуратный круг. Следы светового ожога отсутствовали.
Но самое яркое впечатление производило дно кратера. Ровное, идеально отполированное, с тусклым металлическим блеском, оно невольно наводило на мысль, будто там, внизу, разлилось озеро, наполненное ртутью.
В центре его выделялось углубление конической формы, небольшое, но достаточно заметное. С высоты также было заметно, что плоскость этого странного зеркала не была однородной, а состояла из чередующихся светлых и более темных полос.
Позабыв обо всем, эксперты зачарованно смотрели вдаль. Над впадиной образовалось скопление и вовсе черных туч. Они медленно кружились, сталкивались, закручивались в косматые многоэтажные клубки. Время от времени пелену дождя взрезали молнии. Они вонзались в глянцевую поверхность кратера, отчего на ней концентрическими кругами разбегались светящиеся зеленовато-голубые волны.
— Смотрите, что я нашла! — вдруг раздался взволнованный голос Джесси.
С трудом оторвав взор от захватывающего зрелища, Мелвин первым обратился на зов. Джесси держала в руках небольшой плоский камень. Он подошел ближе и, присмотревшись, увидел на темной поверхности штуфа несколько круглых серебристо-белых вкраплений размером с горошину.
Принимая находку, он чуть было не выронил ее из рук. Осколок, несмотря на малые размеры, оказался необыкновенно тяжелым — намного тяжелей, чем следовало ожидать. Мелвин вытянул руку, но так и не смог ее удержать под весом диковинного груза. Не переставая про себя удивляться, переложил штуф на другую ладонь, покачал его, как бы привыкая к новому ощущению, и вслед за тем передал Блэкфорду.
— Что вы на это скажете? — Мелвин в недоумении спросил первое, что пришло в голову.
— Не знаю, — ответила Джесси, стряхивая с перчаток каменную крошку.
— Ну а все-таки?
— Тяжелая штуковина! В породе вроде бы нет ничего примечательного. Обычный песчаник. Разве что включения…
Она повернулась к Ланке, который в это время осматривал образчик, и попросила его отделить круглые вкрапленники.
— Так и есть! — раздался ее возглас после того, как доктор раздробил камень. — Попробуйте, инспектор!.. — Она передала Мелвину три маленьких серебристых шарика, и тот снова почувствовал, как рука налилась тяжестью.
— Такие включения встречаются повсюду, — заметил подошедший Асарес.
— Питер! — возбужденно проговорил Блэкфорд. — Надо собрать как можно больше образцов! Если верить глазам, мы имеем дело с каким-то особым, уплотненным состоянием вещества, — и тут же принялся объяснять Мелвину. — Современным взглядам не противоречит концепция устойчивого существования материи с плотностью, многократно превосходящей известные значения. Но это в теории. На практике же еще никому не удалось получить и грамма сверхплотного вещества. Никто до сих пор не знает ни его состава, ни свойств, не говоря о внутренней структуре. Одно лишь не вызывает сомнений — вещество в таком состоянии должно находиться не в атомарной, а в какой-то иной форме. Это могут быть ядра разрушенных атомов или совокупность тяжелых частиц, сжатых в единую массу. Силы, способные деформировать, а тем более разрушать атомные упаковки, должны быть поистине колоссальными. Они не поддаются воображению и сопоставимы минимум как с мощностью планетарных процессов. Только там запас накопленной энергии высвобождается постепенно — миллионы лет — а здесь, судя по всему, это произошло мгновенно. Теперь я понимаю, что серебристый ореол вокруг кратера — не что иное, как выделения этого необычного вещества. И чем ближе к центру, тем его становится больше.
— Но в таком случае и сам кратер состоит из того же вещества! — непроизвольно вырвалось у Мелвина.
— Очень даже возможно… — рассеянно ответил Блэкфорд.
— Профессор, взгляните! — вновь привлек всеобщее внимание голос Джесси.
Блэкфорд обеими руками принял остроугольный обломок, в центре которого поблескивало включение, с трудом поднес его к стеклу скафандра и стал внимательно рассматривать.
Тем временем Джесси начала пояснять:
— Как видите, это всё тот же пестроцветный песчаник полосчатого строения. Обратите внимание на существенную, на мой взгляд, деталь…
Мелвин вслед за Асаресом сосредоточил взгляд на ее пальцах.
— Включение, как видно на плоскости скола, не разрывает сплошности слоев, а как бы раздвигает их, создавая тем самым плавный, обтекаемый рисунок изгибов. А это говорит о многом… Сперва, после догадки господина Блэкфорда, я подумала, что выброс вещества произошел из кратера. Однако характер запечатленных в образце взаимодействий свидетельствует о другом. Зарождение этого стяжения, а судя по всему и остальных, произошло здесь, путем роста из первичного центра, подобно тому, как образуются многие кристаллические соединения.
— Но откуда могло взяться это вещество и что послужило для него исходным материалом? — недоверчиво спросил Мелвин.
Джесси лишь пожала плечами, что в скафандре получилось не слишком выразительно, после чего обратилась к Блэкфорду:
— Наверное вы, профессор, лучше меня сумеете объяснить случившееся… Право, я сама сгораю от любопытства и признаюсь — пока ничего не понимаю!
— Вы провели чрезвычайно ценное наблюдение, коллега! — разволновался Блэкфорд. — И если оно окажется верным, мы сделаем еще один вывод.
— Какой же? — поинтересовался Мелвин.
— Суть его проста и сводится к тому, что метеоритный вариант происхождения взрыва не подтверждается. Если всё действительно так, то новое вещество могло образоваться только здесь, in situ[6], а не было занесено извне.
— Простите, не понимаю.
— Позвольте, я объясню, — на лету подхватила профессорскую мысль Джесси.
— Пожалуйста, — Блэкфорд, как всегда, был предельно учтив и корректен.
— Прежде всего, я думаю, что рано сбрасывать со счетов гипотезу метеоритного удара. Но после ваших слов, господин профессор, рискну предположить, что наш случай в чем-то сродни механизму образования алмазов в кимберлитовых трубках. Там тоже при сверхмощных взрывах на большой глубине, в условиях высоких давлений и температур кристаллизовалось самое твердое из известных нам веществ. Определенное соотношение физико-химических параметров — вот главное, что необходимо для создания великого множества происходящих в природе явлений. Поэтому мы вправе допустить, что в момент столкновения с метеоритом возникли особые условия и при этом образовался новый вид материи.
— Э-э, Джесси! Не всё так просто. Конечно, нельзя исключать, что в приведенном вами сравнении есть доля истины. Но следует помнить и другое — между перераспределением атомов в решетках и деформациями в самих атомах есть принципиальные отличия. Для таких серьезных преобразований необходимы совершенно иные обстоятельства, в корне отличающиеся от всего, что нам известно. Самопроизвольное, а тем более случайное их воспроизведение на Земле, просто невозможно. Поэтому я уже сейчас почти с уверенностью могу сказать, что взрыв, или как там его назвать, есть порождение искусственных процессов. Только вот каких?.. Учитывая крайнюю нестандартность обстановки и грандиозность свершившихся трансформаций, я пока не берусь даже предположительно судить о первопричинах и вынужден признать полную неготовность к дальнейшему обсуждению этой темы.
Ответ профессора, а главное, его растерянность перед так неожиданно обозначившейся проблемой произвели на остальных сильное впечатление. Не то чтобы после его слов ситуация прояснилась или хотя бы появилась надежда что-то выяснить. Скорей наоборот. Блэкфорд допустил, казалось бы, недопустимое. Его доводы в пользу искусственного происхождения «Объекта», наряду с отказом дать вразумительное истолкование тому, волей-неволей наводили на мысль о вмешательстве в земные дела иного Разума. Может, это кому-то и показалось бы странным, но Мелвин без раздумий включил и такую возможность в список версий.
— И все-таки, за счет чего образовались вкрапления этой дряни, а главное — каким образом? — продолжал допытываться Ланке. — Вмещающий их материал остался неизменным! Так?.. А если его и уплотнить, то масса этого осколка превратится в крохотную песчинку. Как же быть?..
Блэкфорд собрался было ответить, но его опередил Асарес.
— Минутку, профессор! — сказал он. — Кажется, я смогу помочь. Вернее, не я, а карта. Взгляните — на месте кратера была возвышенность. Теперь ее нет… Спрашивается, куда могла подеваться целая гора?
— Очень любопытно! — оживился Блэкфорд.
— Вы полагаете, что часть горного массива перешла в сверхплотное состояние и дала начало кратеру? — не скрывая скепсиса, спросил Ланке.
— А почему бы и нет! — ответил Блэкфорд. — Или у вас есть другие предложения?
— Нет, профессор! Пока я только спрашиваю и не берусь ничего объяснять.
— Но это еще не всё, — продолжил Блэкфорд. — Гораздо труднее, Питер, ответить на вторую часть вашего вопроса. И в самом деле, каким образом сформировались кратер и ореол? Как происходило высаживание новообразованной материи и рост сферических стяжений?.. Даже если представить кратер в роли этакого котла, где «варилась похлебка» из превращенного вещества, то как этот процесс проявлялся за его пределами? Почему действовал избирательно, а не сплошным фронтом?.. Если стяжения не выброшены из воронки, а являются самостоятельными образованиями, то откуда взялся питательный субстрат для них здесь, в шести километрах от места событий?.. Так что, Питер, давайте думать! Сумеем разобраться с этим — подберем ключ к явлению в целом!
— А вы сами-то знаете, с чего начинать? — Ланке отнюдь не вдохновила речь профессора.
— Всему свой черед. Дойдет время и до ответов.
— И все-таки, профессор, что бы вы добавили к сказанному? — спросил Мелвин.
— Только личные соображения, которые никоим образом нельзя расценивать как рабочую основу. Надеюсь, вы помните, как в конце подъема приборы отметили скачок радиации и вслед за тем прервалась связь с базой. И то, и другое, как мне теперь ясно, произошло на границе зоны воздействия ударной волны. Сначала мы ничего не заметили. Да и чему удивляться! Среди каменных развалов не осталось следов. Серебристый ореол, как уже выяснилось, распространен исключительно внутри зоны действия взрыва. Значит, здесь, где мы находимся, тоже существовали особые условия и создавался новый вид материи. Возможно, он какое-то время удерживался во взвешенном состоянии, скажем… — он чуть помедлил, подбирая наиболее подходящее выражение, — скажем, какой-то разновидностью силового поля. Судя по всему, процесс был прерван в самом разгаре. В пользу существования некого замкнутого поля, сыгравшего роль своеобразного барьера, свидетельствует и такой, странный, на мой взгляд, факт, как резкая остановка фронта ударной волны… Но и это не главное. Удивляет другое. Какова же должна быть мощь неведомого пресса, вызвавшего такие преобразования?!
— Но почему именно это волнует вас больше всего?
— Трудно ответить вот так, сразу. А в особенности подыскать соответствующее сравнение. Возможно, подобные процессы происходят внутри звезд или в ядрах галактик. Не исключено также, что такое или близкое к нему состояние материи является первичным в наиболее общем смысле слова, универсальным в самом широком понятии… Впрочем, сейчас не время для рассуждений. Надо поторапливаться и успеть собрать как можно больше фактического материала.
Между тем Эдвин и Барки с помощью измерительных зондов провели серию замеров радиоактивности поверхностного слоя. С глубиной радиация быстро убывала. Тут же выяснилось, что причиной всему являются новообразованные стяжения, и встречаются они преимущественно на открытых поверхностях. Несмотря на малые размеры, а для большинства они не превышали одного сантиметра, излучающая способность их была очень высока. Каких-либо реакционных взаимодействий на контактах не отмечалось. Серебристые шарики были прочно вмурованы в камень, и извлечь их можно было с большим трудом. Правда, отмечались мелкие полусферические пустоты, очевидно, ранее заполненные тем же веществом.
Прочность стяжений оказалась очень высокой. Попытки раздробить их или хоть как-то изменить форму к успеху не приводили. На гладкой поверхности не оставалось ни вмятин, ни царапин.
Стало ясно, что приблизиться к кратеру на этот раз не удастся. Просто не было времени.
Посовещавшись, решили так: Блэкфорд и Джесси остаются наверху, а остальные попытаются продвинуться дальше.
Не мешкая, они разделились. Группа, возглавляемая Асаресом, заспешила вниз и вскоре скрылась за каменными торосами.
Оставшись вдвоем, профессор и Джесси занялись работой. Блэкфорд устроился на плоской глыбе, извлек блокнот и стал заносить в него контуры кратера с окружающей обстановкой. Джесси описывала образцы и составляла план опробования в районе водораздела.
Некоторое время они трудились молча и лишь прислушивались к голосам удалявшихся разведчиков. Потом Джесси как бы невзначай спросила:
— И все-таки, профессор, можно ли воспроизвести подобные условия в лаборатории вашего института?
Блэкфорд оторвался от рисунка, отложил карандаш и, разогнув затекшую от неудобного положения спину, твердо ответил:
— Сразу же скажу, что нет! Ни в нашей, ни в какой другой лаборатории создать протовещество доступными методами невозможно. Я могу по пальцам перечислить специалистов, которые занимаются серьезными исследованиями в этой области. Никто из них не сообщал о такого рода открытиях. Вдумайтесь: для того чтобы расщепить ядро или разрушить окружающую его электронную оболочку, необходима энергия, которую дают лишь ускорители, да и то на микроскопическом уровне. Чтобы образовался один такой шарик, не хватит мощности всех существующих ускорителей вместе взятых!.. А теперь прикиньте массу протовещества в кратере. Простейшие расчеты приведут вас к выводу, что для его синтеза потребуется энергия, достигающая астрономических величин!.. По сравнению с этим даже черный крест, столь изумивший нашего доктора, покажется не более как милой шуткой разыгравшейся природы.
— Кстати о кресте. Еще немного, и я тоже начну верить в мистическое предзнаменование. Не могли бы вы более конкретно высказаться по этому поводу?
— Я всё больше склоняюсь к мнению, что появление креста отнюдь не случайно. Возможно, это был какой-то ранее не наблюдавшийся эффект, под стать происходившим здесь превращениям. Возможно, что-то другое… Не берусь судить!.. Вопрос тонкий, деликатный. К тому же в нем содержатся некоторые аспекты религиозно-философского толка. Поэтому считаю, что преждевременные высказывания на этот счет могут лишь увести нас от решения более важных задач. Я вообще за то, чтобы до поры до времени не упоминать о нем. Будто его и не было…
Он явно уходил от ответа, и Джесси это почувствовала. Профессор что-то недоговаривает, скрывает. И делает это, скорей для того, чтобы заставить их мыслить самостоятельно.
Они опять замолчали и вернулись к своим делам. Дождь сеялся не переставая: мелкий, нудный, монотонный.
Воспользовавшись еще одной передышкой, Джесси присела рядом с профессором. Ей давно хотелось задать один вопрос, но она не решалась прервать молчание, видя, как тот с головой ушел в работу. Наконец она не выдержала и тихо спросила:
— И всё же почему вы исключаете возможность привноса протовещества метеоритом? А что, если сгусток протоматерии когда-то отделился от родоначальной массы, а затем достиг Земли?
Профессор неспешно закончил очередную зарисовку, обозначил ориентиры и лишь тогда ответил:
— Согласиться с вами было бы весьма заманчиво. Более того, поначалу я и сам так подумал. Главное достоинство этой гипотезы — незатейливость и стройная на первый взгляд завершенность. Но по мере знакомства с «Объектом», а в особенности после ваших же собственных наблюдений, появилось нечто, что заставило меня изменить взгляд на природу образования протовещества. Как вы сами могли убедиться, глубина проникновения серебристых шариков не превышает нескольких сантиметров. Беру на себя смелость предположить, что толщина слоя в кратере тоже невелика. Сам же кратер, скорее всего, образовался не от удара крупного инородного тела, а вследствие сжатия обычного вещества. Что было бы при падении протометеорита — средоточия огромной массы, сконцентрированной в малом объеме? Двигаясь с космической скоростью, эта масса пронзила бы земную оболочку с легкостью иглы, протыкающей яблоко, и ушла бы далеко к ее центру… Другого варианта я просто не представляю.
По ходу пояснения он начертил на листке несколько рисунков, набросал столбец формул, а над ними поставил знак вопроса.
— Но опять же, повторяю, не будем забегать вперед! В нашем положении бессмысленно что-либо утверждать… — Он поднялся и протянул Джесси руку. — В оставшееся время я хотел бы осмотреть окрестности перевала. Не хотите ли составить компанию?
— С удовольствием! А заодно давайте послушаем, как продвигаются дела у наших первопроходцев.

8 

Группа Асареса продолжала нелегкий спуск в котловину. Радиация нарастала и через полкилометра поднялась еще на десять единиц. Асарес забеспокоился и объявил, что время пребывания в зоне сокращается до двадцати минут.
В ионизированном воздухе беспрерывно вспыхивали искры электрических разрядов. Размокшее небо почти не давало света, отчего окрестные скалы казались еще более мрачными и неподступными.
Дождь усиливался. Из расчета оставшегося времени решено было дойти до верхней кромки леса, отобрать там растительные препараты и сразу же возвращаться.
Мелвин шел третьим. Он старался не отстать от шагавшего с дозиметром Эдвина и поэтому не мог даже поднять головы, чтобы как следует осмотреться. Из-под ног то и дело срывались осклизлые валуны; малейшая неосторожность могла привести к разгерметизации со всеми вытекающими последствиями.
За ним следовал доктор Ланке. Ему доставалось больше всех, но он не сдавался и, решительно отстранив помощь Мелвина, цепко, как привязанный, держался у него за спиной.
Шествие замыкал Барки. Он дублировал своим прибором замеры Эдвина и заносил окончательные результаты в информационный терминал.
Ближе к воронке количество серебристых включений стало увеличиваться. Догадка профессора оказалась верной — ореол действительно состоял из протовещества, или протонита, как с его легкой руки стали называть новообразованный продукт. Некоторые экземпляры уже достигали размеров теннисного мяча, но, несмотря на кажущуюся легкость, их не удавалось даже стронуть с места.
Вскоре открылось и то, чего не было видно с перевала. Кратер парил. В дымке прозрачного марева, создаваемого восходящими струями какого-то газа, дрожали и преломлялись размытые дождем контуры близлежащих гор. Под ударами молний кратер озарялся яркими вспышками, и над гладкой поверхностью появлялись то ли сполохи бледно-фиолетового, почти невидимого пламени, то ли отблески отраженного света.
Продолжая механически переставлять ноги, Мелвин попытался собраться с мыслями. Смутное беспокойство, отступившее было перед сонмом необъяснимых загадок, вновь дало о себе знать. Количество вопросов росло гораздо быстрей, чем ответов на них. Впрочем, ответов вообще не было. Стоило лишь начать отстраивать основу для какой-то из версий, как появлялись новые находки, которые никак не вписывались в намечаемую схему. И даже главный вопрос, от которого зависели дальнейшие построения, оставался открытым. Как быть? От чего отталкиваться, если мнения участников экспедиции опять разделились?..
У Мелвина никак не выходили из головы доводы Блэкфорда в пользу искусственного происхождения кратера. Только сейчас взбудораженный рассудок начинал по-настоящему воспринимать эту более чем смелую заявку… Но Блэкфорд не стал бы без достаточных оснований говорить такое. Значит, он знал или по каким-то признакам догадывался об истинном положении дел. И пусть даже выводы его носили условный, гипотетический характер. Но Джесси приводила убедительные доводы в пользу метеоритной гипотезы. Успокоенный на какое-то время ее уверенностью, он почти согласился с этой версией и приготовился отрабатывать ее дальше. Потом появился крест… за ним серебристые шарики и, наконец, высказывания профессора. Но создать протонит в земных условиях невозможно. Чему верить? Там не складывается, и тут не выходит… Остаются летающие тарелки, по поводу которых так грубо шутил доктор Ланке. Да-а, ситуация… В незавидное положение попал бы шеф, окажись он здесь… Сам того не желая, Мелвин представил полковника Рейдера, прыгающего в скафандре по камням, и, хоть было не до веселья, вслух засмеялся. Спохватившись, он оборвал себя и прислушался — не заметил ли кто, после чего вновь попытался сосредоточиться. Работать! Искать следы, доказательства, улики… Не отвлекаться! Но, перебирая еще раз скудный запас исходных данных, взвесив поочередно позицию каждого из членов комиссии, он так и не смог четко решить, что делать дальше. Единственное, что заслуживало внимания, так это мысль о необходимости опросить жителей Гартенберга. Но это потом. А сейчас?..
Его безрадостные размышления прервал Асарес.
— Инспектор! — позвал он, остановившись на площадке, венчавшей крутой уступ. — Перевал затягивается туманом.
Мелвин ступил на край растрескавшейся плиты, проверил ее устойчивость и только тогда оглянулся. Его взору предстала утратившая четкость очертаний кромка водораздела. Кое-где на возвышениях она терялась под покровом облаков.
Перспектива преждевременного возвращения энтузиазма не вызывала. «Неужели придется всё бросить?..» — с тоской подумал он.
— Пока не вижу повода для беспокойства, — сказал Мелвин. — Иногда разумный риск стоит больше инструкций и запретов.
Иного ответа Асарес, видимо, не ожидал. Не проронив больше ни слова, он передал Эдвину страховочный конец и первым приступил к спуску.
Предоставленный самому себе, Мелвин вновь вернулся к осмыслению так неожиданно свалившегося на него дела. Да и дела ли вообще?.. Его познания в области естественных наук не превышали учебного курса колледжа. Именно поэтому он меньше всех удивился протониту, а следовательно, один в какой-то мере сохранил беспристрастный подход к случившемуся.
Итак, ни одной из возникших с утра версий еще не было отдано предпочтения. Мнения профессора и Джесси известны с полной определенностью. Ланке всё равно, лишь бы не инопланетяне. Остаются Асарес и его парни. А что думают они? Кто лучше может дать сравнительную оценку «Объекта» с другими взрывами?!
Асарес отозвался не сразу. Минуту или две, не сбавляя темпа, он шагал по зыбкой осыпи, похожий на закованного в панцирь рыцаря с шишкообразными наростами — баллонами на спине и непомерно большой головой. Потом осторожно сказал:
— Случай непростой… Я бы даже сказал — уникальный. Ничего подобного мне встречать не приходилось. Некоторые вещи и впрямь удивляют, в особенности этот странный металл… Серьезные сомнения вызывают и небылицы, рассказанные стариком. По-моему, доктор прав — Гартнер или свихнулся, или бредил в беспамятстве… От ядерного взрыва «Объект» отличается по многим признакам, о чем уже говорилось. Единственное, что их объединяет, так это радиация.
До намеченного рубежа оставалось совсем немного. Идти стало легче. По этой ли причине или по каким другим соображениям, но голос Асареса зазвучал уверенней и громче.
— Я тоже думаю о происхождении взрыва, хотя это и не входит в мои обязанности. Возможно, здесь проводилось испытание какого-то сверхсекретного оружия. Нельзя исключать и вариант падения космического тела. Правда, в метеоритах я не смыслю, поэтому полагаюсь на мнение ваших коллег.
Как Мелвин и предполагал, Асарес не добавил ничего нового к тому, что было уже сказано. Эдвин и Барки беспрерывно сверяли замеры и в разговор не вмешивались. Мелвин попросил их высказаться, всё еще полагая, что вот-вот блеснет долгожданный просвет. Но ничего подобного не случилось. Как один, так и другой лишь подтвердили слова командира.
Но вот и граница растительного покрова. Асарес торопился. Радиация повысилась еще на десяток единиц. Двигаться дальше и даже задерживаться здесь было чистым безумием. Не давая времени на передышку, Асарес приказал сержантам помочь доктору в отборе проб, а сам взялся исполнять функции дозиметриста.
На месте бывшего леса с особой отчетливостью проявились разрушительные последствия взрыва, не так заметные с высоты. Волна смела не только старые деревья, но и молодую поросль. Многие стволы засыпало обломками, причем некоторые выглядели так, будто их долго и нещадно обрабатывали исполинским молотом.
Приблизившись к сосне, опрокинутой вершиной вниз, Мелвин первым делом обратил внимание на высохшую хвою в красновато-бурых пятнах. Он дотронулся до пушистой лапы, и она разом осыпалась. Провел рукой еще раз — и вновь остались оголенные, ощетинившиеся ветки. Дерево было мертво… Редкая трава, выстилавшая каменистую почву, пожухла, а низкорослые цветы завяли, покрывшись грязно-зеленым слизистым налетом. От комля вверх по склону тянулся широкий след в виде свежевспаханной борозды. Мелвин проследил его взглядом и метрах в десяти заметил полуобвалившуюся яму с обрывками корней.
— Здесь дерево росло… — машинально отметил он. — А при падении сползло вниз…
Внезапно в его сознании шевельнулась какая-то догадка. Мелькнула и пропала… Нечто подобное — он был уверен — уже было, причем недавно. Что-то вроде сигнала, предупреждающего о замаскированном под обыденность отклонении… схваченное интуицией несоответствие, не сумевшее воплотиться в зрительный образ…
Пока Ланке с помощниками возились в буреломе, Мелвин еще раз осмотрел окрестности. Прощупывая взглядом выступы в рельефе, трещины в скалах, он упорно выискивал в царящей вокруг неразберихе следы пребывания человека, остатки строений или другие признаки рукотворного либо вызванного со стороны воздействия. Но всё было тщетно. Как и прежде, ни одна деталь не вызывала подозрений. Зато вблизи воронки, там, где проходил кольцевой вал, он увидел стелющийся дым, которого раньше не было.
— Кажется, начинается пожар, — сказал Асарес. — Наверное, от молний загорелись деревья.
— А вдруг это следствие огня, что зажигается над зеркалом?! — предположил Мелвин. — Интересно, откуда он берется? И почему всякий раз гаснет после вспышки?
— Вполне может статься, что взрыв связан с рождением вулкана, а то, что мы видим, является жерлом, заполненным продуктами извержения, — подхватил и стал развивать его мысль Ланке. — А что?! Ведь были случаи, когда за короткий срок буквально на ровном месте вырастали высоченные вулканы, а взрывы, сопровождавшие их появление, сметали с лица земли города!
— Должен вас поздравить, Питер! — откликнулся с перевала Блэкфорд. — Мы пришли к такому же выводу. Если это свечение действительно имеет природу огня, то можете не сомневаться — у нас появится еще одна оригинальная гипотеза.
«Еще одна гипотеза! — мысленно повторил Мелвин, чувствуя, как опять погружается в трясину неопределенности. — Сколько же их еще будет? Какая окажется верной? Всё ли сказал профессор?..» 
Вопросы вновь посыпались, и ему пришлось сделать усилие, дабы не отвлекаться от главного. С приступом ипохондрии удалось быстро справиться. Но тут появилась навязчивая мысль, будто в глубине скал кто-то скрывается и следит за каждым его шагом. Ощущение не из приятных.
«Чушь! — пытался он убедить себя. — Издержки самовнушения… синдром усталости, не более. Ближние утесы как на ладони — там точно никого нет. А со стороны дальних скоплений сквозь дымку пожара и завесу дождя вряд ли что разглядишь… И потом, разве может уцелеть в этом донельзя отравленном котловане хоть одна живая душа?..» 
Он прекрасно понимал нелепость своих опасений, разбивал их с доказательностью здравомыслящего человека, но так и не мог избавиться от тягостных предчувствий…
Голос Асареса вернул его к действительности. Время истекло. Напоследок он еще раз обвел взглядом напитанную смертоносными флюидами даль, на мгновенье задержался на переливающейся искрометными импульсами поверхности кратера и, безотрадно вздохнув, стал готовиться к восхождению.
Значительная часть программы оставалась невыполненной. Результат рискованной вылазки оставлял желать лучшего. «Объект» по-прежнему оставался вне досягаемости. Не скрывая разочарования, измученные разведчики спешно покончили с опробованием, выставили автоматический регистратор излучения и, сгибаясь под тяжестью образцов, двинулись в обратный путь.

9 

— Рассказывайте, Питер, что вам удалось узнать по части выживаемости здешних биопопуляций в сверхкритических условиях? — спросил Блэкфорд, как только группа выбралась наверх.
— Ровным счетом ничего, — выдавил в ответ Ланке, сбрасывая с плеча увесистый мешок с пробами. — Можете быть уверены, ни один организм не способен выдержать такое. — Отдышавшись, он прочистил горло и добавил: — Из области биологии неожиданностей вроде бы нет. Да и то ладно… Есть вещи поважней. И они беспокоят меня больше.
— Значит, вы тоже столкнулись с фактами, которые не лезут ни в какие ворота? — спросил Блэкфорд.
— Да разве дело в фактах! Просто я всё больше убеждаюсь, что мир с недавних пор утратил статус неизменности. Всё смешалось, перевернулось вверх дном!.. Я уже ни за что не ручаюсь, не в силах аргументировать свою точку зрения и, что, пожалуй, самое удивительное, не берусь более отстаивать принцип нерушимости природообразующих начал!..
— Да-а… — со значением протянул Блэкфорд. — «Объект»-то наш действительно с начинкой. Да еще с какой!
Последняя фраза была произнесена таким тоном, что у Мелвина по спине прокатил холодок.
Блэкфорд помог ему освободиться от ноши, после чего сказал:
— Друзья! Надеюсь, вы еще не утратили способности воспринимать действительность. Хочу предупредить — нас ждет еще одно открытие, причем настолько отличное от всего остального, что, честно говоря, я и сам не знаю, как быть.
— Говорите, профессор, не тяните… — через силу проговорил Мелвин, чувствуя, как в нем закипает беспричинное раздражение.
— Хорошо, инспектор. Но сперва ответьте на вопрос. Как взрывная волна должна воздействать на выступающие над поверхностью предметы?
— Гм… Вообще-то, при взрыве волна разрушает, опрокидывает, сдвигает, — после некоторой заминки ответил он.
— Вот именно! Опрокидывает и сдвигает! Но как? Мне сразу показалась странной одна деталь. Обратите внимание — даже отсюда видно, что деревья в полосе разрушений лежат не как попало, а занимают строго определенное положение. Быть может, то, что я сейчас скажу, покажется пустейшим вздором. Но присмотритесь — стволы обращены вершинами не к периферии «Объекта», как должно быть при классическом взрыве, а наоборот, к центру кратера… Поначалу я пытался объяснить столь любопытную закономерность общей направленностью склонов в сторону воронки, но впоследствии убедился, что это далеко не так. Впрочем, на главную мысль меня натолкнуло другое. Пока вас не было, я обследовал окрестности водораздела. И что вы думаете? Многие глыбы оказались сдвинутыми, причем только в одну сторону — к центру кальдеры. При этом ориентировка склона не имела значения. Как по ту, так и по эту сторону перевала перемещение происходило одинаково. Выходит, взрыв не отбрасывал, а напротив, притягивал как магнитом и тем самым вызвал сплошное опустошение в районе эпицентра!..
Он остановился перевести дыхание, а заодно дал возможность остальным осмыслить сказанное.
Первым спохватился Асарес. Он выразительно постучал по циферблату часов — пора возвращаться. Блэкфорд попросил еще немного задержаться и обратился к экспертам:
— Подумайте, может, кто из вас видел нечто такое, что не вписывается в рамки устоявшихся представлений? Сейчас важно сопоставить наблюдения, выработать единый подход к решению злосчастной проблемы. Если это не удастся, то в дальнейшем путь к разгадке намного усложнится.
И Мелвина вдруг осенило. Он вспомнил то, что раньше не давалось — то подкатывало колючим комом, то снова отступало… Крупный валун, мелькнувший в окне вездехода в конце подъема. Теперь полузабытая картина развернулась в мельчайших подробностях. Глубокий вдавленный отпечаток в грунте, а рядом, в нескольких шагах, опрокинутый набок пирамидальный обломок скалы с плоским, черным от налипшей земли основанием. Он лежал выше места первоначального залегания, хотя по всем правилам должен был скатиться вниз. Вот что тогда показалось неестественным.
Волна отбросила камень в сторону, обратную ее распространению… Вслед за этим он припомнил неестественное положение сосны, возле которой был замечен дым над «Объектом». Направление ствола… крона, указывающая на центр кратера… свежевспаханный след — всё подтверждало слова профессора. Дерево было не только повалено притягивающей силой взрыва, но и вырвано с корнями, а затем протащено вниз по склону.
Он тут же рассказал обо всем Блэкфорду. Асарес и Эдвин подтвердили его наблюдения. Они тоже заметили странную упорядоченность в положении опрокинутых стволов, хоть и не могли понять, чем это вызвано.
— Взрыв наоборот! — догадался наконец Ланке. Мелвин почувствовал, как почва уплывает у него из-под ног.
— Вы хотите сказать, что взрывная волна распространялась от периферии к центру? — недоверчиво спросила Джесси.
— Именно! — с жаром ответил Блэкфорд. — А раз так, то развитие событий можно представить следующим образом. В момент взрыва или до него над «Объектом» образовалось замкнутое силовое поле с внешним контуром по границе зоны разрушений. Кстати, остатки этого поля сохранились до сих пор, о чем свидетельствует потеря связи с базой. Вдоль контура возникла волна, направленная к центру воронки, где в это время происходили неизвестные нам процессы и рождение протонита.
— Простите, профессор, но если здесь и впрямь существовало экранирующее поле, то оно никак не могло быть магнитного происхождения! — прервала его Джесси. — Ведь камень и древесина относятся к диэлектрикам.
— Конечно, так! — поспешил согласиться Блэкфорд. — Природа этого явления должна быть иной.
— Какой же?
— А вот этого я не знаю, — вздохнул Блэкфорд.
Мелвин совсем перестал соображать. Последние логические связки, на которых можно было построить хоть какую-то захудалую версию, рассыпались в прах. Розыгрыш? Что за дикость! Как ни крути, а всё сводится к одному — Блэкфорд прав! По виду его коллег тоже не скажешь, что они намерены шутить. Странное дело! Фактов хоть отбавляй — сумей только разобраться, выделить главное. Но нет!.. Решение не дается, ускользает. Вопреки правилам каждое открытие не только не приближает развязку, а наоборот, всё больше завлекает в тенета стремительно разрастающейся бездны, где уже не различить ни начала, ни конца… ни края, ни середины… Ему опять стало жутковато от непостижимости затаившейся неподалеку силы. От переутомления голова стала тяжелой, будто налилась свинцом, виски сдавило, а перед глазами запрыгали разноцветные зайчики.
Обеспокоенный задержкой Асарес дал команду к отходу. Вес проб оказался намного больше, чем предполагалось, поэтому часть груза решили перенести вторым заходом.
Погода портилась. Соседние вершины окончательно растворились в грузно осевших тучах. Туман сгущался прямо на глазах. Он быстро заполнял седловину и растекался еще ниже — туда, где проходил обратный путь. От молний в пропитанных радиацией парах оставались белесые пунктирные следы. Подхваченные ветром, они извивались, как змеи, ломались, теряли четкость, а затем медленно таяли в отливах тусклой небесной подсветки.
Рой с нетерпением ждал возвращения десантников. Он тоже хотел взглянуть на «Объект». Асарес не набрался духу отказать и согласился взять его за остатками ноши.
Блэкфорд, Ланке и Джесси остались у машины и принялись упаковывать добытые трофеи в контейнеры, установленные в заднем отсеке кузова. Работа требовала особой осторожности, так как надо было не только сохранить образцы, но и обеспечить их стерильность.
Вскоре возвратилась группа Асареса. Рассортировав собранный материал, экипаж занял свои места. Перед тем как тронуться, Асарес приказал поменять кислородные баллоны. Радиация в кабине оставалась выше безопасного уровня. Букетик Джесси завял и наполовину осыпался. Символ удачи превратился в пучок почерневших стеблей.
На смену крайнему напряжению пришли апатия и вялость. Говорить не хотелось. Плавное покачивание вездехода усыпляло. Даже неутомимый Асарес, и тот всё чаще стал клевать носом.
Рой без труда уловил общее настроение. Он тоже молчал и старался править так, чтобы меньше беспокоить измученных партнеров.
Близилась граница невидимого экрана. Пора было выходить на связь. Асарес встрепенулся, привычно пробежал глазами по приборной доске и стал менять на записывающем устройстве кассету…

ШИФРОГРАММА 

Секретно. Срочно  
Командующему особой механизированной аэродесантной частью при оперативном штабе ЗОМП полковнику Э. ФОРСТЕРУ  

СООБЩАЮ, ЧТО СЕГОДНЯ В 14 ч. 00 мин.  СЛУЖБОЙ ВСПОМОГАТЕЛЬНОГО РАДИОКОНТРОЛЯ НА ЧАСТОТЕ 2415  ПЕРЕХВАЧЕН ФРАГМЕНТ СЕАНСА ОТКРЫТЫМ ТЕКСТОМ ДВУХ НЕИЗВЕСТНЫХ РАДИОСТАНЦИЙ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬЮ ОКОЛО ДВУХ МИНУТ. ИЗ РАЗГОВОРА УДАЛОСЬ ВЫЯСНИТЬ, ЧТО В НЕКОЕ ОБУСЛОВЛЕННОЕ АБОНЕНТАМИ МЕСТО ОЖИДАЕТСЯ ВЫХОД ПРОПАВШЕЙ НАЗЕМНОЙ ГРУППЫ НЕУСТАНОВЛЕННОГО НАЗНАЧЕНИЯ. ПОСЛЕ ТОГО КАК ОДИН ИЗ КОРРЕСПОНДЕНТОВ ПЕРЕДАЛ УКАЗАНИЕ ДЕЙСТВОВАТЬ «В СТРОГОМ СООТВЕТСТВИИ С РАНЕЕ НАМЕЧЕННОЙ ДОГОВОРЕННОСТЬЮ…» И В ДАЛЬНЕЙШЕМ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЧАСТОТОЙ ТРЕТЬЕГО, НЕ ОТЗЫВАЮЩЕГОСЯ НА ПОЗЫВНЫЕ ПЕРЕДАТЧИКА, СВЯЗЬ ПРЕКРАТИЛАСЬ И БОЛЕЕ НЕ ВОЗОБНОВЛЯЛАСЬ.
СОГЛАСНО ПОСТУПИВШЕМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ ЕСТЬ ВСЕ ОСНОВАНИЯ ПРЕДПОЛАГАТЬ, ЧТО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ОДНА ИЗ ПЕРЕДАЮЩИХ СТАНЦИЙ НАХОДИЛАСЬ В СЕКТОРЕ Х-10  НА РАССТОЯНИИ 50–80 километров  ОТ МЕСТА МОЕЙ ДИСЛОКАЦИИ.

Майор М. ТЭЙЛОР 

10 

— Мне известны кое-какие подробности следственных материалов, которые не стали достоянием общественности… — Джо со значением хихикнул и заговорщицки подмигнул Дорис. — Гарсия сумел-таки пристроить своих людей в директораты ряда консорциумов. Можете поверить, этот человек отличался дьявольской изворотливостью, коварством и необычайной жестокостью. Выходец из южных окраин материка, он еще в юности попал в сети заправил международной мафии. В дальнейшем, работая под прикрытием могущественных покровителей, Гарсия много ездил, заводил знакомства. Это способствовало укреплению клана и расширяло сферу его влияния. После смерти Альберто Магаротте, одного из главарей преступного синдиката, он занял его место и стал безраздельно властвовать в центральной части Континента. В последние годы обосновался у нас. Главная особенность почерка этого монстра — а это сделало его практически неуязвимым — в том, что действовал он исключительно через подставных лиц, сам держался в тени и сумел себя так законспирировать, что никто, кроме ближайшего окружения, не знал его роли в деятельности синдиката. Никто толком не знал его в лицо, места проживания, не говоря уже об именах, под которыми он в то или иное время скрывался. Это уже после разоблачения стало известно, что ему под пятьдесят, рост средний, сухощавого сложения, южный тип лица, унаследованный от аборигенов. Но эти признаки, исключая, пожалуй, рост и отпечатки пальцев, ничего в наше время не значат… Я уже слышал, что, тайком вернувшись на родину, Гарсия сделал пластическую операцию, и теперь только преданные ему люди знают, на кого он стал похож — то ли на титулованного лорда, то ли на грязного кули.
— И все-таки как полиция напала на его след? — заинтересованно спросила Дорис.
— Говорят, будто в организацию Гарсии удалось внедрить осведомителя. Полиция готовилась к облаве. Но в последний момент Гарсия почуял неладное и спешно ретировался. При этом бросил и солидный капитал, и сообщников. Захватил только своего секретаря Джосафата Катамосто да еще двух-трех человек. Ликвидация группы проводилась под руководством специалистов из УОБК. Подробности до сих пор не разглашаются. Известно только, что в дело оказались замешаны некоторые влиятельные лица. Мне довелось стать свидетелем одного неофициального разговора, из которого будто бы следовало, что Гарсия в последнее время налаживал контакты с лидерами оппозиционных Ударных Группировок. С какой целью — неизвестно. Однако вполне можно допустить, что он искал выход на политическую арену, а значит, пытался объединиться с радикалами для совместной борьбы на предстоящих осенью парламентских выборах. Не думаю, чтобы у него были шансы. Но такой альянс, в случае усиления соперников правящей партии, мог бы расчистить ему путь в сферу внешней торговли…
Джо не без помощи Стефана выпрямился, еще раз окинул осоловевшим взглядом зал и с усилием добавил:
— Но теперь его песенка спета. Отныне и навсегда! Связь оппозиции с мафией только скомпрометировала бы руководство. А правительство в последнее время приняло ряд постановлений, направленных на укрепление мира, и прилагает усилия, чтобы не отклоняться от намеченного курса. Вот, можете взглянуть! Свежие новости из столицы…
Он развернул принесенную с собой газету и, отчеркнув ногтем нужное место, швырнул ее на столик.
Как успел Стефан заметить, это был вечерний выпуск центральной «Континент Экспресс». Взяв газету, он сразу обратил внимание на небольшую заметку, отмеченную крупным заголовком.

ПРЯМОЙ ПУТЬ РАЗРЯДКИ

Сегодня в президентском дворце состоялось совещание правительственной комиссии по подведению итогов работы членов-представителей МЕДОЯДРАГС за первое полугодие. 
С отчетным докладом выступил председатель комиссии советник по внешнеполитическим вопросам г-н Ш. Бруиф. В своем выступлении он подчеркнул исключительную важность развития наметившейся договоренности сторон о планомерном и всестороннем разоружении, ликвидации ядерных средств и одобрил необходимость создания на этой основе документа, направленного на дальнейшее сокращение военно-промышленного комплекса. Далее г-н Бруиф отметил, что основные положения Договора успешно проходят испытание временем, выдерживаются и выполняются в духе взаимного доверия, что в конечном итоге способствует снижению международной напряженности. Впервые за всю историю человечества появилась реальная перспектива всеобщего и полного разоружения. В связи с этим особое внимание должно уделяться разработке вопросов дальнейшего укрепления взаимопонимания, включая и беспрепятственный доступ экспертных служб на любой заслуживающий внимания или требующий проверки объект из числа перечисленных в Договоре. С заключительной речью выступил г-н Президент. Он заявил о твердом намерении довести начатое дело до конца, а также призвал укреплять единство в обострившейся борьбе с силами внутренней реакции, делающими ставку на неизбежность ядерной войны. «Мы не нарушим условий договоренности и не приступим первыми к испытаниям нового цикла!» — этими словами г-н Президент закрыл совещание, лишив тем самым реакционеров надежд на формирование большинства в парламенте… 

Отложив газету, Стефан вопросительно взглянул на приятеля.
— Ты думаешь, мы действительно взяли курс на разрядку?
— Я думаю о том же, о чем в душе думает каждый! Должно же это когда-нибудь произойти!
— Но хватит ли у нас терпения?
— Брось, Стефан! Этот вопрос столько раз задавали, что в конце концов утратили веру и в мораль, и в общечеловеческие устои.
С этими словами Джо встал, вымученно улыбнулся, как бы понимая очевидную банальность своих откровений, после чего, неуклюже лавируя в узком проходе, двинулся к шумной компании в центре зала.
Радуясь, что они с Дорис остались вдвоем, Стефан проводил его взглядом и вновь попытался настроиться на лирический лад. Все-таки этот вечер был особенным и больше располагал к спокойному, обстоятельному разбору прошлой жизни с ее надеждами и устремлениями, настраивал на серьезные размышления о завтрашнем дне, о будущем его и Дорис.
Он словно изнутри ощущал ее взгляд, струящийся теплом и светом, легкий, как прикосновение ветерка, и спрашивал себя: «Откуда берется сила ее чарующих глаз?.. В чем смысл ее красоты?..» И тут же опять возвращался к разговору с Джо, пытаясь ответить самому себе на главный вопрос… Впрочем, какое ему дело до того, что происходит в мире! Лишь бы не было войны! Но тут не ему решать. Поэтому важней другое: отыскать в жизни свое место, оградить себя от ударов и случайностей, создать свой островок, отделиться, отсечь всё то, что не имеет к ним прямого отношения, спрятаться в воздвигнутой крепости, закрыв глаза на все противоречия Подлунной… Только он и она! Вот в чем смысл его программы…
— Стефан, ты чем-то опечален? — пробился сквозь шум голос Дорис. — Сегодня не хотелось бы засиживаться. Тебе с утра в аэропорт. И у меня немало дел.
Он не возражал. Более того, сам подумывал, как бы поскорей выбраться из душного прокуренного помещения, но не решался об этом сказать, боясь обидеть Дорис.

11 

Небольшой городок Гартенберг приютился в укромном уголке на берегу вырвавшейся из горных теснин Колд-Маунт-Ривер. Отсюда, с равнины, открывался прекрасный вид на древние кряжи массива Охонгас.
Комиссия, возглавляемая Мелвином Хесли, прибыла в Гартенберг затемно. Тэйлор подготовил для экспертов вертолет, но из-за непогоды вылет пришлось задержать.
«Объект» со всей относящейся к нему информацией спешно засекретили.
Телефоны экспертов оказались разряженными — то ли из-за радиации, то ли из-за остаточного поля «Объекта», но Мелвину по армейским каналам удалось связаться с полковником Рейдером и рассказать о своих затруднениях. Рейдер предложил усилить группу.
Мелвин отказался и, наверное, был прав. В ближайшие часы повторный осмотр «Объекта» вряд ли удастся осуществить, а лишние люди только внесут сумятицу и неразбериху.

И всё было бы хорошо, если б не одно происшествие, как ножом полоснувшее напоследок по нервам. В нем почудился еще один дразнящий оклик «Объекта», столь странным образом докатившийся с размытого туманом хребта. Жуткая, отвратительная картина… Перед посадкой в вертолет невдалеке вдруг раздался бессвязный вопль. Из крайней палатки выскочил растрепанный человек и стремглав помчался в сторону леса. Наперерез ему бросились два солдата. Его догнали, повалили в траву и стали выкручивать руки. Мелвин оторопел. Человек отчаянно отбивался, что-то выкрикивал, сучил ногами… Потом появился встревоженный Тэйлор. На вопрос Мелвина «Что случилось?» — он выразительно покрутил пальцем у виска. Судя по всему, Тэйлор хотел что-то добавить, но времени не оставалось. Машина уже оторвалась от земли, когда в иллюминаторе еще раз мелькнуло искаженное гримасой лицо; сверкнул безумный взгляд, оскаленные зубы. Потом всё пропало, лишь молочный вихрь заструился по стеклу…
Был ненастный ветреный вечер. Образовавшийся с утра циклон разрастался и к исходу дня достиг равнинной полосы. На бетонном покрытии взлетного поля виднелись следы недавнего дождя.
По замыслу Мелвина эксперты должны были изображать группу туристов, у которых в дороге сломалась машина. Рядом оказался случайный вертолет.
Когда глаза привыкли к темноте, Мелвин различил неподалеку контуры двух небольших самолетов с зачехленными моторами. Чуть дальше, вдоль края проволочного забора, возвышалось одноэтажное, больше смахивающее на барак здание аэросервера с квадратной башней посередине. Назвать его аэропортом язык не поворачивался. Если раньше Мелвин где и видел такие допотопные сооружения, то, пожалуй, лишь на фотографиях и в кино. Из крайнего окна постройки, рядом с крохотной площадкой метеостанции, пробивался свет. К ее торцу примыкало дощатое крыльцо.
Никому не было до них дела. Где-то неподалеку мычала, устраиваясь на ночь скотина, гремели ведра, кудахтали потревоженные куры. Городок жил привычной жизнью, будто и не было притаившегося неподалёку «Объекта».
Старый двухэтажный отель в конце темной улочки, покосившийся и мрачный, больше напоминал средневековую крепость. Над остроконечной крышей торчали длинные свечи каминных труб. Среди них красовался флюгер с изображением какой-то диковинной птицы. Она сидела на тоненькой ножке и с истеричным квохтаньем дергалась под натиском ветра. У входа висела выцветшая от времени вывеска. На ней едва заметно проступали традиционные слова приветствия; далее следовали заверения о самом лучшем приеме, а внизу выделялась штампованная надпись: ТАНЦУЮЩИЙ ЛЕБЕДЬ. Название меньше всего соответствовало облику здания, но можно было не сомневаться: тот, кто его придумал, плевать хотел на такие пустяки.
В распахнувшиеся двери ударил колокольчик. Они вошли в холл и остановились посередине, придавленные запахом жилья и низкими потолками. С левой стороны на полукруглом возвышении поблескивал хромированной крышкой старинный и, похоже, давно не применяющийся кассовый аппарат с изогнутой наподобие абордажного крюка ручкой. На стенах, оклеенных обоями, висели три поблекшие акварели с незамысловатыми сюжетами — скорей всего, творения местных художников. От кассы уходила вверх деревянная винтовая лестница с рассохшимися плицами-ступенями и отполированными множеством рук перилами. Под ней чернели три дверных проема. К последнему примыкала часть невидимого далее коридора, больше напоминавшего лаз в нору. Справа чеканным оттиском выдавалась еще одна дверь. За ней, судя по доносившимся изнутри голосам, размещался бар. Оттуда на зов колокольчика вышел хозяин — пожилой человек с отвислым животом и налитым кровью лицом.
— Фернандес, — представился он и, гостеприимно улыбаясь, спросил, кто они и откуда прибыли. Выслушав ответ, сочувственно покачал головой и сказал:
— Не волнуйтесь, господа. У нас есть неплохие мастера, которые за умеренную плату устранят любую неисправность.
Мелвин поспешил его заверить, что такой необходимости нет, и они сами управятся, как только наладится погода. Затем перевел разговор на другое и попросил по возможности поселить их рядом.
После недолгих переговоров Фернандес предложил осмотреть четыре одноместных номера — два на первом этаже и два над ними. Это было именно то, что нужно. Мелвин тут же расплатился, после чего попросил приготовить кофе и позаботиться об ужине.
Нижние комнаты выбрали Блэкфорд и Джесси. Ознакомившись с расположением номеров, эксперты решили поужинать у Джесси. Фернандес предложил пройти в бар, где коротали оставшееся до сна время завсегдатаи, но Мелвин отказался.
В приветливом поведении хозяина вроде бы ничего не вызывало подозрений. Правда, Мелвин успел несколько раз перехватить его чересчур внимательный взгляд и заметил, как в щелочках улыбающихся глаз поблескивают льдинки скрытой настороженности. Они еще немного поговорили о достоинствах здешних мест и разошлись. Сбор назначили через пятнадцать минут.
Поднимаясь по шаткой лестнице, Мелвин решил после ужина связаться с полицией. Главное сейчас — выяснить, есть ли взаимосвязь между «Объектом» и передатчиками, которые засек Тэйлор… Да и Фернандес этот не так-то прост. Догадайся, что у него на уме!..
Номер, который ему достался, больше напоминал монастырскую келью: небольшой, сырой и темный. Слева, вдоль стены, стояла кровать. Неказистая тумбочка, аляповато раскрашенная под орех, занимала место рядом с изголовьем. На ней едва умещались настольная лампа с желтым абажуром и круглая стеклянная пепельница. Стол, два стула и вещевой шкаф у входа завершали обстановку. Камина не было. В углу, справа от окна, с нижнего этажа на крышу выходила труба-дымоход, которая, по всей видимости, и служила основным источником тепла. Словом, всё под старину.
Не зажигая света, он подошел к окну, отодвинул штору и, внимательно осмотрев запоры, с силой распахнул туго раздавшиеся створки. В сгустившемся сумраке неясно вырисовывались контуры скрывавшихся за глухими заборами домов. За окном росла полузасохшая липа. Узловатые ветви касались стен и мерно раскачивались на ветру. Мелвин долго вглядывался во тьму, пытаясь выделить места скрытого наблюдения, и настороженно прислушивался к шелесту отсыревшей листвы. Потом запер окно, задернул штору и принялся разбирать свое нехитрое имущество. Достал пистолет, повертел его и в задумчивости остановился, не зная, как поступить. Ему очень не хотелось таскать с собой эту штуку. Он вообще не любил оружия, старался по возможности обходиться без него, полагаясь главным образом на свою голову и быстроту реакции. Поэтому он с удовольствием закинул бы сейчас пистолет куда-нибудь подальше — в шкаф или опять в сумку… куда угодно, лишь бы с глаз долой. Но на этот раз что-то удерживало. Возможно, сказывались нестандартность обстановки и вызванная ею нервозность… возможно, что-то еще…
Когда эксперты собрались, Мелвин предложил еще раз обсудить события дня и выработать рабочий план. Поглядывая на серые от усталости лица, он искренне сожалел о том, что вместо обещанного отдыха снова вынужден устраивать научный диспут.
Ему не возражали, хотя энтузиазма не выразили тоже. Все были до крайности подавлены. Изумление и волнующая радость первых открытий притупились, сошли на нет. Общая неудача складывалась из личной неудачи каждого. Только веские, убедительные доказательства давали право предлагать к обсуждению те или иные установки. А их, увы, не было…
Первым решил выступить Ланке.
— Как биолог, могу подтвердить, что никаких следов чуждой фауны или флоры я не обнаружил… — издалека начал он. — Что касается спор или микроорганизмов, то здесь несколько сложнее… Скажем так: если завтра к вечеру мы будем дома, то ответ я смогу подготовить на следующий день, но не раньше полудня. Вас устраивают такие сроки?
— Нет, доктор, — как можно мягче ответил Мелвин. — Ответ в крайнем случае должен быть готов послезавтра к утру.
— Понимаю… — Ланке страдальчески сморщился и потер круглую лысину. — Вас ведь тоже торопят.
— Да, времени действительно в обрез.
— Что ж, я попробую. Только надо сделать так, чтобы груз с аэродрома сразу был отправлен в институт.
— Завтра я позвоню Рейдеру и попрошу проследить за отправкой проб с базы Тэйлора. — Мелвин посчитал тему исчерпанной и перешел к главному. — А теперь, подытоживая факты, скажите, доктор, какую гипотезу из рассмотренных вы считаете наиболее приемлемой?
Ланке криво усмехнулся и с неохотой ответил:
— А вы, оказывается, большой хитрец, инспектор. Берете за горло. Причем мертвой хваткой. Правда, должен заметить, моя миссия не требует особых знаний в области физики. Поэтому формально я освобожден от необходимости давать официальное заключение по данному вопросу. Более того, мои высказывания, основанные на поверхностном анализе необычайно сложной ситуации, могут сыграть отрицательную роль при выяснении истины…
Он явно уходил в сторону, но делал это не намеренно, а скорее по привычке, когда суть обсуждаемой проблемы ему и самому неясна, а собеседники требуют определенности.
— Судите сами… — после короткой передышки продолжил он. — Казалось бы, наиболее простая и многообещающая гипотеза метеоритного удара в глазах специалиста не выдерживает критики. А почему? Да по той простой причине, что профессор смотрит на причуды «Объекта» своим, более углубленным взглядом и видит в них проявление таких закономерностей, которые недоступны нашему пониманию. Я убежден — через пару дней мы будем знать об этой неразорвавшейся хлопушке намного больше. А пока готов принять любую версию, за исключением разве что вторжения инопланетян.
— Понятно, — не стал настаивать Мелвин. — У вас тоже свой углубленный взгляд в области космической биологии, и мне, например, никогда не удастся воссоздать ход ваших рассуждений, позволяющих с такой уверенностью отрицать вполне возможное… А если серьезно — почему бы и нет? Для многих, в частности для меня, существование высокоразвитых цивилизаций где-то в глубинах космоса считается вполне вероятным.
— Вот именно, что в глубинах!.. — снова усмехнулся Ланке и тут же пояснил: — Где-то в глубинах — значит нигде! Тут всё намного сложнее, в двух словах не объяснишь. При случае мы вернемся к теме пришельцев, и тогда вы всё поймете. А сейчас я хотел бы обсудить одно предположение, о котором все почему-то забыли…
— Наверное, вы имеете в виду мысль о вулканическом происхождении кратера? — отозвался из глубины комнаты Блэкфорд.
— Почти угадали, — сказал доктор.
В это время раздался стук. Фернандес принес кофе и блюдо с поджаренными гренками. Переваливаясь на коротких ногах и не переставая источать улыбки, толстяк подкатил к столу, смахнул полотенцем невидимую пыль и ловкими движениями расставил посуду. Мелвин поблагодарил его и стал наполнять чашки.
— Ужин будет готов через несколько минут, — известил Фернандес и вышел.
Разговор на время прервался. Кофе был не очень хорошим, но на это мало кто обращал внимание. Главное, он был горячим и хоть в какой-то мере скрашивал атмосферу казенной отчужденности, свойственную постоялым дворам подобного ранга.
— Так вот, — вернулся к затронутой теме Ланке, — возникает закономерный вопрос: можно ли провести параллель между известными разновидностями магматических взрывов и нашим «Объектом»?
Джесси задумчиво перекатывала в ладонях чашку и с видимым удовольствием отпивала обжигающую жидкость. По ее лицу было видно, как сильно она устала, хотя всеми силами она пыталась это скрыть. Черты миловидного лица чуть смазались, расплылись, отчего оно в какой-то мере утратило былую притягательность. Над переносицей наметилась поперечная морщинка, а потускневшие миндалевидные глаза всё чаще прикрывались отяжелевшими веками.
— Кто же станет отрицать очевидное! — стараясь сохранять твердость голоса, ответила она. — Общее сходство, несомненно, есть. Взять хотя бы форму кратера, его размеры или, наконец, кольцевой вал по обрамлению. Но откуда взялся протонит?.. — Она вздохнула и еще больше сгорбилась под тяжестью неразрешимых противоречий.
— А что если земное ядро состоит из протонита и он в результате глубинного взрыва достиг поверхности? — задал очередной вопрос Ланке.
— Исключено! — возразил Блэкфорд. — Если бы ваше предположение оказалось верным, масса Земли была бы намного больше расчетной величины — это раз. Во-вторых, сила земного сжатия недостаточна для преобразований такого рода. А в-третьих, не забывайте, что взрыв идентифицирован как поверхностный, а не глубинного залегания.
— Как же быть? — смешался Ланке. — Выходит, круг опять замкнулся? Куда ни глянь, — туман в прямом и переносном смысле. И ни одной перспективной идеи!..
— Не спешите, Питер. А главное, будьте благоразумны, — уже спокойно и даже ворчливо проговорил Блэкфорд. — Вы правы в одном — со временем мы узнаем всё. А пока давайте исходить из известного. Я тоже ничего не могу утверждать. Слишком велик разброс первичных данных… Но если строго и последовательно придерживаться принципа исключения, то я всё меньше верю в концепции метеоритного удара и магматического взрыва, хотя поначалу считал, что…
В дверь опять постучали.
— Ужин готов, — сообщил с порога Фернандес.
Мелвин и Джесси занялись сервировкой стола. Комната наполнилась запахом бараньего супа. Мелвин откупорил бутылку вина, наполнил бокалы и предложил тост за успешное распутывание злополучного клубка.
После того как утолили первый голод, разговор перешел в более содержательное русло. Мелвин попросил Джесси высказать собственные суждения.
— Я бы не хотела навязывать своего мнения и тоже не берусь ничего утверждать, — начала она. — Но, если нет доказательств искусственного происхождения взрыва, считаю, что метеоритную, а также вулканическую гипотезы следует и дальше рассматривать с надлежащей ответственностью. В истории Земли было много чего необычного. До нас докатились отголоски. И спора нет, далеко не всё нашло объяснение.
В комнате снова повисло молчание. Все ждали, что скажет Блэкфорд. А тот, погрузившись в раздумья, сосредоточенно мял бороду и отвлеченно смотрел в угол. Глаза его были лишены всякого выражения. Потом он поднял отяжелевшую голову и, вздохнув так, что качнулась прикрывавшая окно штора, ответил:
— В ваших доводах, Джесси, содержится целый ряд здравых соображений. И я бы, не задумываясь, принял их, если б не одно но… Самопроизвольное образование протонита в земных условиях — это уже противоестественная аномалия. И я не в силах дать ей объяснение… Допустить взрыв протометеорита в атмосфере?.. Хорошо! Проанализируем и такую возможность. Кстати, гипотеза атмосферного взрыва родилась только сейчас, в ходе обсуждения, и против нее пока нет контраргументов.
— Нет — так будут! — с нажимом на последнее слово сказал Ланке.
— Почему вы так думаете?
— А потому, что за нее еще не брались. Уверен, вы приготовились разгромить эту версию и только ждете удобного случая!
— Нет, Питер, не разгромить, а разобрать. И выяснить степень соответствия фактам, — поправил его Блэкфорд. — Итак, взрыв в атмосфере. В таком случае кто-то из жителей города должен был видеть вспышку и заинтересоваться ею. Согласны?
— Но «Объект» образовался глубокой ночью!
— Ну и что? Даже в таком захолустье, как Гартенберг, должны быть люди, которые работают в позднее время. Да и не все по ночам спят.
— Этот вопрос больше относится ко мне, — поспешил вмешаться Мелвин.
— Хорошо. Я возвращаюсь к главному. — Блэкфорд придвинулся к разгорающемуся камину. — Гартнер говорил, будто видел огненное блюдце на земле, и у нас нет оснований ему не верить. В пользу наземного взрыва свидетельствует и сам кратер… Видите, уже с самого начала появились возражения.
— И что же дальше? — насупился Ланке.
— Особого внимания заслуживает взрывная волна. На этом я хотел бы остановиться более подробно.
— Излагайте, профессор, как есть, — поддержал Мелвин. — Только прошу говорить проще.
— Постараюсь, — Блэкфорд поворошил в камине угли и, привычно настраиваясь на неторопливый лекторский лад, продолжил: — Итак, взрывная волна. В нашем случае вектор ее распространения указывает на существование некой притягивающей силы, исходящей из центральной части «Объекта». Ударная волна и протонит — вот ключевая связка, таящая ответы на загадки! Гартнер упоминал о каком-то гипнотическом влиянии креста. Наши наблюдения подтверждают его слова. Крест… то есть «Объект», действительно притягивал. И Гартнер в полной мере испытал это действие… В сверхплотное состояние вещество могло быть переведено только одним способом — сильным сжатием. Единственное, что способно вызвать такие превращения, — это силы гравитации. А дальше напрашивается вывод: «Объект» образовался в результате мощного гравитационного импульса. Вот почему я стал сторонником искусственного происхождения взрыва… Не будем строить иллюзий. Вероятность самопроизвольного искажения гравитационного поля практически равна нулю. В отличие от других гравитационные поля универсальны и действуют на все виды материи одинаково. Управлять гравитацией еще никто не научился. Такого рода взаимодействия проявляются только при наличии больших масс: от планетарного масштаба и выше. Проводить такие опыты мы не в состоянии… Но кто-то опередил нас. Признаюсь — я не могу понять, что происходит! Вступаю с самим собой в противоречие, но, следуя логике вещей, вынужден воспринимать «Объект» как продукт деятельности иных существ!..
Все уставились на Ланке, прекрасно понимая, что любое упоминание о космическом интеллекте действует на него, как красная тряпка на быка.
— Продолжайте, профессор… продолжайте!.. — не без ехидства промолвил тот, уловив смысл этих взглядов. — Впрочем, нет! Не надо! Если хотите, я продолжу сам.
Он с размаху провел пятерней по остаткам взъерошенных волос, вытер платком покрасневшее лицо и быстро заговорил:
— Развитие событий, с учетом ваших высказываний, можно представить следующим образом. Какой-то космический агрессор придумал, а затем и смастерил гравитационную бомбу, после чего подбросил ее к нам. При этом у него хватило юмора не только инсценировать не поддающийся объяснению взрыв, но и снабдить свое детище соответствующими магическими атрибутами. Перед тем как превратить нас в пыль, он решил продемонстрировать черный крест, символизирующий, как я понимаю, конец света. Но бомба почему-то не взорвалась или сработала не до конца. А если бы сжатие не прекратилось — что было бы тогда?.. В котел с протонитом, как при цепной реакции, стали бы вовлекаться всё новые порции вещества. Такой процесс остановить невозможно. Дело могло кончиться тем, что через несколько мгновений наша милая планета превратилась бы в сверхплотный пылающий сгусток. Сюда неизбежно оказались бы втянуты Луна, другие планеты, Солнце. В итоге из нашей звездной системы образовался бы компактный плотный шар, который сжимался бы до тех пор, пока не превратился в черную дыру!..
«Чертовщина какая-то! — оторопело подумал Мелвин. — Сперва черный крест… теперь черная дыра… Совсем как в той дурацкой присказке про черный-пречерный город!..» 
— Ну что, профессор, — продолжал наседать Ланке, — признайтесь, ведь именно так вы подумали… или что-то вроде этого?!
Он замолк на полуслове и в ожидании ответа возбужденно забарабанил пальцами по столу. Откуда-то из-за стены донесся бой часов. После десятого удара Джесси встала и в задумчивости прошлась по комнате. Да, Ланке очень точно, хоть, может, и в излишне упрощенной форме обнажил слабые места в их рассуждениях. Случилось так, что, сами того не ведая, они стали свидетелями чего-то неприличного и теперь не знают, как вести себя дальше…
Джесси задержалась у камина, коснулась нагретых плит, затем подошла к окну, отбросила штору и вдруг, отшатнувшись, вскрикнула…
Не раздумывая, Мелвин бросился к окну и, прикрываясь выступом стены, хотел с ходу открыть его. Но разбухшую от сырости раму заклинило. Прочное дерево держало крепко, и ему пришлось изрядно повозиться, прежде чем одна из половинок подалась.
Снаружи никого не было. В стылой мгле отсвечивали развесистые кусты и часть окружающего палисадник забора. Не заметив ничего такого, что внушало бы подозрение, он притворил окно, задернул штору и подошел к Джесси, которую тем временем успокаивал Блэкфорд.
— Что случилось? — с тревогой спросил он. — Вам плохо?
Джесси не отвечала и лишь неотрывно смотрела туда, где только что стояла.
— Успокойтесь, в саду никого нет, — проследив ее взгляд, сказал Мелвин. — Объясните, что вас напугало?
Бледная от пережитого, Джесси без сил откинулась на спинку стула и, отставив дрожащий в тонких пальцах стакан, чуть слышно прошептала:
— Лицо… Понимаете, снаружи — совсем близко — я видела чье-то лицо… и оно показалось мне ужасным… Широкий приплюснутый нос, прижатый к стеклу… напряженные глаза… бессмысленная ухмылка… Будто ударило что-то…
Мелвин приказал никому не отлучаться, а сам осторожно выскользнул на улицу. Под окном следов не было. Впрочем, если они и были, различить что-либо в темноте вряд ли возможно. Он приложил ухо к стеклу и прислушался. Через какое-то время расслышал невнятный говор и сумел разобрать отдельные слова. Попробовал приоткрыть створки, но без подручных средств этого сделать не удалось. Тем не менее, обследовав пазы и щели на подрамнике, он пришел к выводу, что окно вполне могло быть открыто с помощью ножа. В принципе, их разговор могли подслушать… Проводить осмотр дальше не имело смысла. Выругав себя последними словами, он так же незаметно вернулся в отель.
Его встретили настороженным молчанием. Мелвин объяснил, что в саду никого нет. Но этот тактический ход не принес облегчения. Разговор не клеился, то и дело обрывался или раз за разом сводился к обсуждению непонятного происшествия.
Мелвин как мог старался отвлечь ученых от неприятных дум. Он клятвенно пообещал с утра во всем разобраться и найти виновного, если он есть. Но его слова уже не воспринимались с былым вниманием.
— Послушайте, Джесси, а может, под воздействием сегодняшних чудес у вас просто начались галлюцинации? — вдруг ни с того ни с сего бухнул Ланке и опасливо покосился в сторону окна. — Знаете, после этой катавасии с «Объектом» я и сам не нахожу места. И, наверное, не удивлюсь, если начну вытворять что-нибудь такое!.. Гравитационный взрыв! Это надо же! Я долго не смогу привыкнуть к этой мысли, хотя, по правде говоря, не принять ее тоже не могу. Как ни крути, а всё вроде бы указывает на прямую связь с неизвестными превращениями гравитационного поля.
— Верно, доктор. Теперь я полностью разделяю слова Блэкфорда, — расстроенно ответила Джесси. — Бесспорно, только с помощью гравитации можно объяснить свалившееся невесть откуда диво. Разумеется, не всё еще понятно. Но мне кажется, главный секрет все-таки раскрыт. Что же касается галлюцинаций… — Она попыталась улыбнуться. — Вряд ли та физиономия за окном была выдумкой. Я уверена, там кто-то находился. — Она вздрогнула и срывающимся голосом добавила: — В одном вы правы — впечатлений слишком много. Я смертельно устала и чувствую, как на ходу засыпаю.
— Я тоже считаю, пора прерваться, — присоединился к ней Блэкфорд. — В любом случае, вечер не прошел зря. Похоже, мы нащупали след и выработали гипотезу, которая ни у кого не вызывает возражений. А это уже немало.
— Конечно, господин профессор, — с готовностью откликнулся Мелвин. — Вы не представляете, какую гору свалили с моих плеч! Пусть это будет гравитационный или какой угодно другой взрыв! Пусть он обладает самыми что ни на есть необычными свойствами! Всё равно иметь с ним дело намного приятней, чем с явлением, о котором не знаешь ничего. А сейчас отдыхайте, набирайтесь сил…
— А как же вы? — обеспокоенно спросила Джесси.
— Мне еще придется поработать. Попробую связаться с шефом местной полиции. Может, у него удастся что-нибудь разузнать.
Он не стал тратить лишних слов и вышел в пустынный коридор.

12 

Зарывшись головой в подушку, доктор Ланке лежал на продавленной жесткой кровати и громко стонал в беспокойном сне. Перед ним бесконечной чередой проносились обрывки неясных сновидений. Среди них, тесно переплетаясь, поочередно вставали события минувших дней, обильно сдобренные вычурными красками искаженной до нелепого гротеска фантазии. Возбужденное воображение услужливо рисовало во всех несуществующих деталях то отвратительных ископаемых гадов, сплошь покрытых бородавчатой кожей и зловонной чешуей, то других чудовищ, не менее отталкивающих и мерзких. Они двигались, кружились, нависали мрачными громадами над ним, опираясь на когтистые перепончатые лапы и толстые напруженные хвосты. Разные видения, одно бессмысленней другого, неизменно заканчивались одним и тем же: откуда-то издалека крупным планом наплывала ощеренная кровавая пасть, утыканная рядами бесчисленных острых зубов… Одна волна кошмаров сменялась другой… Вот он стоит за кафедрой на возвышении перед громадной аудиторией. В первом ряду сидит тучный бородатый профессор Таубе и, вытянув длинные ноги, злорадно таращится на него поблескивающими сквозь линзы круглых очков глазками. Словно издалека доносится его собственный голос, усиленный акустикой зала: «Милостивый господь не оставил нас в заблуждениях наших! Он призвал братьев по Разуму из далеких миров вселить глас божий в ослабшие души наши и раскрыть величайшую тайну мира — тайну бытия!..» Он слышит усиливающийся шум голосов и сам усиливает голос, стараясь перекричать толпу: «Господь вложил в их руки могучую, всепобеждающую силу! От одного лишь вида ее дети греха и сатаны, несметно расплодившиеся на земле нашей, должны трепетать и молить всевышнего о прощении в ожидании последнего часа своего. Эта сила — крест!..» Он кричит что есть силы, потрясая над головой пальцем. «Это… черный крест!..» В ответ он слышит гомерический хохот профессора Таубе и перепуганные крики с галерки: «Остановите его!.. Прекратите!.. Он спятил!..» 
Ланке очнулся в холодном поту и с мучительным стоном перевернулся на спину. В полумраке комнаты разливался ядовито-желтый свет ночника. На голых стенах замерли расплывчатые тени, в которых с трудом угадывались увеличенные подсветкой контуры допотопной мебели. Тупая боль разваливала затылок. Он тряхнул головой и потянулся к часам на столе. Часы показывали четверть второго. За окном завывал ветер. Оттуда же под душераздирающий аккомпанемент флюгера доносился стук раскачивающихся ветвей.
Пошарив еще раз по скатерти, он нащупал коробочку с аспирином, которым предусмотрительно запасся у Фернандеса, и графин с водой.
«Приснится же такая чушь! — Он приподнялся, проглотил две таблетки и запил их водой из стакана. — Жил себе тихо-мирно… никаких забот. И вот на тебе!.. — В глубине сознания зародилось и стало нарастать недовольство. — А всё проклятый “Объект”!.. Стоило чуть поволноваться, как сразу подскочило давление и обострилась застарелая мигрень. А сны!.. Какие сны!..» Он мрачно усмехнулся, представив еще раз, в какой несуразной роли выступал перед почтенной публикой, потом глубоко, с задержкой, вздохнул и только тогда окончательно проснулся.
«Но нечто подобное могло и в самом деле случиться!» — обожгла вдруг шальная мысль. В памяти всплыли подробности прощания с Тэйлором… концовка недавней дискуссии и, наконец, расширенные от испуга глаза Джесси на белом как полотно лице…
С протяжным стоном Ланке откинулся на подушку и какое-то время лежал, плотно сомкнув веки. Нет, прежде всего надо успокоиться, заставить себя ни о чем не думать… Если бы не эта боль! С ней не заснуть до утра!..
После нескольких неудачных попыток он постепенно стал отвлекаться и путем самовнушения попробовал отключить болевые центры.
Посторонний звук вывел его из забытья. Проклиная всё на свете, он опять приподнялся и стал вслушиваться в зыбкую тишину. Вскоре звук повторился. Он исходил из коридора и напоминал слабое поскрипывание. Судя по всему, кто-то крадучись поднимался на этаж. Короткая пауза, и снова… теперь ближе… Да, никаких сомнений! В коридоре находился посторонний. И он всячески старался скрыть свое присутствие. Ланке затаил дыхание и, не отрывая взгляда от затемненного проема дверей, сжался в беспокойном ожидании. Из соседнего номера, где остановился инспектор, не доносилось ни звука.
Он откинул одеяло, с трудом встал и на цыпочках приблизился к дверям. Сначала ничего не услышал, кроме бешеных толчков собственного сердца.
Вновь шевельнулись половицы. Ланке догадался — неизвестный переходит от номера к номеру. Вот он остановился где-то неподалеку…
За окном с особой яростью рванул ветер и резко, как выстрел, хлопнул незакрепленный ставень. Ланке вздрогнул и враз покрылся испариной. Сперва не мог понять, в чем дело, а сообразив, едва сдержался, чтобы не выругаться вслух.
Несколько минут ожидания показались вечностью. Ему вспомнились недавние наставления Мелвина, и от этого на душе стало еще неспокойней. В горле образовался тугой комок, а по телу прокатила судорожная дрожь. Боясь шелохнуться, он неотрывно смотрел на дверную ручку и старался не пропустить ни одного шороха.
Но вот опять скрипнуло… Ближе… Еще ближе… Теперь он явственно ощущал присутствие постороннего.
Дверная ручка медленно поползла вниз, беззвучно дошла до упора и остановилась. Страх перед неизвестностью сковал руки и парализовал волю. К счастью, внутренний запор держал крепко. Вскоре это понял и тот, снаружи… Немного погодя, ручка так же медленно двинулась вверх и, тихонько щелкнув пружиной, вернулась в исходное положение.
Всё происходило в полнейшей тишине. И если бы не глаза, которые как бы в отрыве от сознания наблюдали за происходящим, то можно было подумать, что сон продолжается… Ему неудержимо захотелось распахнуть дверь, выскочить в коридор и выяснить, что же там происходит… С величайшим трудом подавив искушение, он опять замер и обратился в слух. Еще несколько раз скрипнули половицы, и всё стихло.
Нетвердой походкой Ланке вернулся к столу, вытряхнул на ладонь еще одну таблетку и с глотком затхлой воды протолкнул ее в горло. Ослабевшие ноги предательски дрожали. Утихшая было боль вспыхнула с новой силой. Бессильно рухнув на кровать, он вытер лицо смятым полотенцем и задумался.
Ночной визит кого-то из своих исключался. Кому могла прийти мысль посетить его таким странным способом? А главное, с какой целью? Они расстались, оставив дела до утра. Но если даже и так, то зачем ломиться в запертую дверь? Не лучше ли было постучать или дать о себе знать голосом? Ошибка кого-то из жильцов? Но опять же, как это увязать с крадущейся походкой, попыткой взлома и последующим спешным ретированием?.. Оставались либо грабители, либо кто-то еще, кому он спешно понадобился. Но зачем? Нет, надо немедленно разбудить инспектора и всё рассказать…
Ланке подождал минут пять и, обмирая от страха, отодвинул задвижку. В полутемном проходе было неуютно и пусто. Справа и слева, как пустые глазницы черепов, зияли провалы дверных проемов. Сверху было слышно всё, что происходило в холле. Но сейчас и там было тихо.
Осторожно переступая босыми ногами, Ланке подошел к номеру Мелвина. Постучал. Не дождавшись ответа, потрогал дверь. Она оказалась запертой. Постучал еще раз, на этот раз сильней. Изнутри по-прежнему никто не отзывался. Поначалу он был уверен, что инспектор у себя, и теперь, обескураженный, не знал, как поступить. Продолжать стучать рискованно. Можно разбудить соседей. Впрочем, он не знал, живет ли кто еще на этаже, поскольку с момента появления никого здесь не видел.
Поколебавшись, Ланке решил спуститься к Блэкфорду. Возбужденная психика требовала разрядки. Затуманенный взор скользнул напоследок по двери и задержался на пороге. Предусмотрительно отступив, он опустился на четвереньки. Из щели, на уровне пола, проглядывала узкая полоска. Поковыряв ногтем мизинца, он извлек на свет сложенный лист бумаги и, снедаемый нехорошими предчувствиями, развернул его. Да, это была записка:
«ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ. ВАМ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ. СЬЕН И АЛЬБИНОС ПОГИБЛИ. ПОДРОБНОСТИ В ДНЕВНИКЕ».
Ни подписи, ни даты. Почерк корявый, строчки неровные. Похоже, писали в спешке, на ходу. Ланке перечитал текст, потом еще… но смысла так и не уловил. О каком дневнике идет речь? Кто такой Сьен? Или того пуще — альбинос? Что это — имя?.. кличка?.. или просто альбинос?.. Вот незадача! Нет, надо обязательно посоветоваться с профессором, показать ему находку и разыскать инспектора…
С этой мыслью Ланке направился к лестнице и только тут вспомнил, что кроме нижнего белья на нем ничего нет. Проклиная свою извечную забывчивость, он повернул обратно. Новое напоминание о грозящей опасности только усилило волнение. Но больше всего беспокоило отсутствие инспектора. Что с ним? За время непродолжительного знакомства Ланке уже в полной мере оценил спокойную уверенность этого несомненно сильного человека, привык к нему и целиком полагался на его умение ориентироваться в непростой обстановке. Как-то само собой получилось, что именно с ним теперь связывалось чувство всё более крепнущей надежности и веры в оправданность выполняемой миссии. «Наверное, инспектор располагает дополнительной информацией, но в силу каких-то причин не доводит ее до остальных», — попытался он успокоить себя. Пожалуй, только так следует расценивать его отсутствие и эту записку… Он вполне допускает, что инспектор проводит сложное расследование своими методами и не освещает подробностей. Это его полное право, если хотите — стиль работы и всё остальное… Но зачем же так бездумно бросать их одних в этом разбойничьем логове, где бесцеремонно подслушивают разговоры, заглядывают в окна и без приглашений вламываются к постояльцам?!
Ему до слез стало жалко себя, и он собрался было травить свежие, еще отдающие нервным ознобом раны, когда вдруг расслышал какой-то инородный звук, вроде как доносившийся из его номера. Звук походил на тихое мелодичное гудение или свист высокой частоты, почти на грани слышимости. Протиснувшись боком в приоткрытую дверь, он облегченно вздохнул, заглянул в поисках разбросанной одежды в один угол, потом в другой… и тут, словно пораженный страшным ударом, оцепенел, не в силах оторвать взгляда от скомканной постели… Крик ужаса, переходящий в сиплый клокочущий хрип, лишил его последних сил. Сердце забилось так, будто вот-вот готово было выскочить из груди и разорваться от перегрузки…
На кровати у ночника, в неестественной, одеревенелой позе, уставившись остекленелыми глазами в пустоту перед собой, сидел… сам Ланке. Его согнутые в локтях руки недвижимо лежали на плотно сдвинутых коленях. Прямая как доска спина со сведенными сзади лопатками, грудь, развернутая словно кузнечный мех, вытянутая по-гусиному шея, — всё говорило о том, что нормальный человек в таком положении находиться не мог, а если и мог, то лишь ценой невероятного усилия всех мышц и сухожилий… Ланке-два, точно так же, как и его оригинал, был одет в широкие полосатые трусы и синюю майку с глубоким вырезом. Сквозь натянутую ткань рельефно выступали ребра и остов позвоночника. Ступни босых ног с растопыренными пальцами тяжело, по-слоновьи, упирались в пол, придавая фигуре искусственную шаржированную монументальность. Но больше всего у новоявленного двойника привораживало лицо. Бесстрастное, без единого признака жизни, оно притягивало какой-то особой, неземной отрешенностью, застывшим в крупных светящихся зрачках неприятием происходящего и полным отсутствием реакции на окружение. От близнеца исходил тот самый свист. Несмотря на малую громкость, сила звуковых колебаний была очень велика. От упругих толчков невидимых волн, наполнивших комнату, противно дребезжали стекла…
Не помня себя, Ланке схватил первый попавшийся под руку предмет, а им оказался стакан с водой, и со всего маху запустил им в голову сидевшего. Стакан пулей пролетел сквозь двойника и разбился на мелкие осколки. На стене осталось растекающееся пятно. В тот же миг изменилась частота звука и фигура начала таять. Сперва смазались и затушевались краски, расплылись и утратили четкость контуры, затем страховидная копия сократилась в размерах, превратилась в бесформенное полупрозрачное облачко, которое в свою очередь размазалось и пропало.
Шатаясь, Ланке сделал шаг… другой… Неожиданно пол стал ускользать из-под ног. Последними проблесками сознания он успел запечатлеть неприглядную картину сотворенного им беспорядка, подумал, что и в самом деле сходит с ума, после чего грузно повалился на пол, с грохотом опрокидывая стулья…

13 

Погожей вечерней зорькой Стефан Циммер сидел на берегу тихой заводи и любовался красочным пейзажем.
Как всё просто получается. Стоит лишь по-настоящему захотеть, и давняя мечта, о которой в суматохе дней и вспомнить-то некогда, становится реальностью.
Он был один и мог сколько угодно вдыхать по-волшебному чистый воздух, напоенный ароматом лесных трав, вслушиваться в полузабытые речные шорохи и вообще делать всё, что заблагорассудится. Стефан сидел успокоенный, умиротворенный, отдыхая истосковавшейся по земной чистоте душой, и ни о чем не думал. Он нарочно ушел по реке в лес, подальше от людей и городских строений так, чтобы никто не мешал его одиночеству, скрашенному приподнятым, торжественно-лирическим настроем. Вдали, за рекой, многоэтажной грядой возвышались горы. Над ними с утра клубились тучи, далекие и, казалось бы, не предвещавшие скорого ненастья. Тем не менее к вечеру облака достигли равнины.
Как Стефан и предполагал, тетушка Дэзи не забыла его и встретила так, будто они только вчера расстались.
Стефан был искренне тронут гостеприимством и добротой хозяйки. Тетушка Дэзи отвела его в мансарду, показала комнату — светлую и чистую, принесла белье и присела на краешек стула.
Рассортировав по полкам вещи, Стефан стал расспрашивать ее о делах. Как выяснилось, дядюшка Стив до сих пор промышляет в горах, но не сегодня–завтра должен вернуться. Летом у них проживала почтенная пожилая пара — люди спокойные, воспитанные и с положением. Места им понравились. На будущий год тоже обещали приехать. Были сыновья с семьями. Оставили внуков, от которых нет покоя, но с другой стороны, вроде бы и не скучно.
При этих словах в комнату заглянули два шустрых мальчугана с взъерошенными волосами и перепачканными краской руками. Они с любопытством оглядели Стефана, изучили его сумку и дружно уставились на печатную машинку, снедаемые искушением ознакомиться с ней поближе. Тетушка Дэзи, как и все провинциалки, радовалась новому собеседнику и долго с удовольствием рассказывала о своем житье. Потом спохватилась, вспомнив, что многое не сделано по хозяйству, и заспешила вниз.
Первый день Стефан в основном настраивался на рабочий лад. Внимательно пересмотрел рукопись, кое-что подправил и переписал. После обеда немного поспал, а вечер провел в обществе тетушки Дэзи и ее внуков. Бойкие сорванцы быстро привыкли к гостю, освоились в его присутствии и, получив в подарок горсть конфет, до самого сна оглашали дом веселым визгом, играя в свои, только им понятные игры.
С утра следующего дня он вплотную засел за работу.
Под перестук машинки, а при работе с крупными материалами он предпочитал ее компьютеру, думалось легко и свободно. Слова и фразы без усилий выплывали из памяти, ложились в строчки и постепенно сплетались в единую сюжетную канву.
Дело заметно продвигалось. Под вечер, порядком устав, Стефан решил прерваться. Покопавшись в сарае, он нашел удочку, банку для наживки и, предупредив тетушку Дэзи, что вернется поздно, отправился на речку.
Круглый пластмассовый поплавок, почти неотличимый от неподвижной водной глади, мирно соседствовал с плавающими рядом щепками и кусочками коры. Клева не было, но Стефана это ничуть не волновало. Отдавшись созерцанию идиллических картин, он лишь изредка помахивал удилищем, прицеливаясь, где поглубже.
Всё способствовало покою и располагало к неторопливости. Место — лучше не придумаешь! Обширная заводь в окружении уже одевающегося в осенние одежды леса. Прямо из воды выступал помост из жердей, сколоченный местными рыбаками. Между помостом и берегом стеной вставали камышовые заросли, надежно укрывавшие его от посторонних взглядов. Опустив ноги в теплую воду, Стефан лениво шевелил пальцами и блаженно щурился от обволакивающих прикосновений ласковых струй. Приятная истома наполняла тело, отвыкшее от раскованности и свободы загородной жизни.
Так продолжалось долго, почти до бесконечности. Но ему всё равно было мало. Время остановилось, замерло, утратило материальность…
Но вот вдали треснула ветка. Вскоре звук повторился, отчетливей и ближе.
Раздвигая прибрежные кусты, из леса вышли двое. Один, высокий и широкоплечий, держал в руках перепачканный землей чемодан из черной кожи. Второй, пониже, держался чуть сзади. Он осторожно переступал ногами в густой некошеной траве, поминутно озирался и недовольно фыркал. Оба, судя по облику и одежде, были из приезжих.
Они подошли к береговой кромке, остановились и какое-то время прислушивались к дыханию реки.
— Здесь, пожалуй, можно расположиться, — негромко сказал высокий. — Место тихое. А главное, никого нет.
— Вы уверены в этом? — сердито спросил второй, после чего вперился подозрительным взглядом в сомкнувшиеся камыши.
— Можете сами убедиться, господин Растини, — с тонкой насмешкой ответил высокий.
— Ладно, Хаусман! Не мне вас учить осторожности. Но проверить бы не мешало.
— Да бросьте вы! Сюда вообще редко кто заходит, а сейчас тем более. Отпускники разъехались. Даже в отеле никого нет. А здешние фермеры не привыкли бездельничать. Прошлые сеансы я проводил отсюда.
— Хорошо, — несколько успокоившись, сказал Растини. — Не теряйте времени. Разворачивайте рацию.
Стефан отчетливо слышал каждое слово и поносил на чем свет стоит незваных пришельцев. Угораздило же их выйти именно сюда…
Между тем высокий раскрыл чемодан, достал моток гибкого провода, привязал к концу округлый голыш и ловко закинул его на вершину ближайшей березы. Затем извлек плоскую, исполненную в виде кейса рацию, подсоединил к ней импровизированную антенну и занялся настройкой.
— Ну и техника у вас, — презрительно хмыкнул Растини, который все-таки не упустил случая обшарить заросли прибрежного тальника.
— Техника что надо. Светиться на спейс-каналах нельзя. А мобильная связь в горах не действует.
— Ладно. Делайте, как знаете. В конце концов это ваша, а не моя работа.
Хаусман затих, слившись с рацией. Через несколько минут он поднялся и сказал:
— Готово! Контрольный срок на подходе. Теперь остается ждать…

14 

Незаметно покинув отель, Мелвин вышел на безлюдную улицу и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Налетевший ветер стряхнул с дерева остатки дождя и напомнил ему о приближающейся осени. Зябко поежившись, он застегнул на рубашке верхнюю пуговицу, после чего внимательно осмотрелся и быстрой походкой направился в сторону площади, где, по его разумению, должна была находиться полиция.
Городок мирно спал. По дороге он не встретил ни одного человека. Одни лишь собаки, заслышав чужого, отрывисто взлаивали и, гремя цепями, бросались к заборам.
Как и следовало ожидать, отделение полиции размещалось неподалеку от ратуши. Возле входа в неказистое одноэтажное здание стояла патрульная машина. Из углового окна пробивался неоновый свет, выхватывая из мрака полоску цветочной грядки, засаженной мальвами.
Переступив порог крошечного вестибюля, Мелвин первым делом увидел прозрачную от стены до стены перегородку, разделяющую его на две половины. За перегородкой, закинув ноги на подоконник, сидел белобрысый парень в форме сержанта. Из портативного радиоприемника, включенного на полную громкость, вырывались квакающие звуки синкопированного джаза. Сержант перелистывал толстый журнал, пестрящий фотографиями грудастых девиц, и время от времени прикладывался к жестянке с пивом. С внутренней стороны к перегородке примыкал стол, усыпанный хлебными крошками. На нем стояли два телефона, диспетчерский пульт и блок охранной сигнализации.
Подергиваясь в такт рваной мелодии, сержант дотошно изучал наиболее аппетитные экземпляры и не обратил ни малейшего внимания на хлопнувшую дверь.
Мелвин деликатно постучал по стеклу. Полицейский медленно поднял глаза, и на его круглом угреватом лице отразилось недовольство. Он что-то проговорил, но Мелвин не разобрал. Жестом он показал, что ничего не слышит. Тогда дежурный встал, выключил приемник и, окинув инспектора скучающим взглядом, спросил:
— Что вам угодно?
— Извините, я хотел бы видеть вашего начальника. — Мелвин решил держаться нейтрального тона и без необходимости не раскрывать цели визита.
— Зачем он вам? — В глазах сержанта вспыхнуло раздражение.
— По одному важному делу.
— Начальник принимает днем, в отведенное для этого время. Если вам некуда спешить, приходите завтра.
С этими словами полицейский направился к приемнику с явным намерением продолжить прерванное занятие.
Мелвин понял — такого ничем не пронять.
— Минутку, молодой человек! — сказал он, извлекая из подкладки рубашки служебный жетон. — Если вас не затруднит, подойдите, пожалуйста, еще раз.
Сержант приблизился, взглянул на жетон и враз изменился в лице.
— Извините, — смущенно пробормотал он. — С этого и надо было начинать.
Он повертел в руках журнал, не зная, как поступить с ним дальше. Потом сообразил, что ведет себя не должным образом, сунул его между пультом и перегородкой, оправил форму и взялся за один из телефонов.
— Шеф должен быть дома. Как прикажете доложить?
— Передайте, что мне надо с ним встретиться, — Мелвин прошел в служебную половину, опустился в шезлонг и, глотнув из банки пива, потянулся за сигаретой.
Телефон долго не отвечал. Прислушиваясь со стороны к протяжным гудкам, он мысленно готовился к предстоящему разговору. «Стоит ли посвящать полицию в детали?.. Сохранять ли инкогнито или лучше раскрыться?.. Как вести дознание — самому или через других лиц?..» Эти и некоторые другие вопросы надо было решать сегодня… сейчас, в оставшееся до встречи время.
Наконец в трубке раздался щелчок, и он отчетливо услышал, как ровный, усиленный мембраной голос произнес:
— Портер слушает.
Следуя регламенту, дежурный сперва доложил обстановку и вслед за тем передал просьбу Мелвина. Портер ответил, что будет минут через двадцать.
Ожидая его, Мелвин и сержант разговорились. За два года службы этого парня в Гартенберге не было зарегистрировано ни одного серьезного преступления. Штат сотрудников состоял из шести человек. Они обслуживали город и ряд окрестных поселений. Летом работы было побольше, но не намного. Приезжие не доставляли особых хлопот. В основном это были туристы и заготовители. Они стремились забраться подальше в горы и мало показывались на людях.
Слушая незамысловатый рассказ полицейского, Мелвин всё больше убеждался в полной неосведомленности горожан о загадочном происшествии. Это придавало событиям дня еще более мрачный оттенок, в особенности если вспомнить, что творящиеся неподалеку диковины могли оказаться роковыми для населения города, а может, и не только для него.
Через некоторое время площадь осветилась автомобильными фарами. Из боковой улочки на скорости выскочила легковая машина. Она развернулась широким полукругом и остановилась у входа.
Мелвин вышел на крыльцо. Из машины выбрался высокий мужчина в темном плаще и широкополой шляпе.
Они поздоровались и прошли в дом. Сержант с любопытством поглядывал на обоих, ожидая, что будет дальше. Ему не терпелось узнать причину появления такой важной персоны. Портер заметил это, неодобрительно зыркнул на оттопыренный корешок журнала и, приказав не отвлекаться, провел инспектора в свой кабинет.
Как только они вошли, Мелвин протянул именной жетон и молча стал ждать, пока Портер ознакомится с его данными.
— Та-а-к! — глубокомысленно изрек начальник полиции, возвращая опознавательный знак. Он сразу смекнул что к чему, но, не выдавая чувств, сперва снял шляпу, плащ, повесил их на ветвистые оленьи рога, красовавшиеся у входа вместо вешалки, и, усадив Мелвина в свое кресло, устроился за столом.
Откинувшись на мягкую спинку, Мелвин только сейчас смог как следует рассмотреть хозяина кабинета. Перед ним сидел широкоплечий гигант лет пятидесяти, с крупным обветренным лицом и рыжеватыми, коротко подстриженными волосами.
— Я понимаю, господин Хесли, ваш визит не случаен! — сразу настроился по-деловому Портер. — Но вместе с тем для меня он полнейшая неожиданность. Один лишь факт появления сотрудника УОБК, да еще в такое время, говорит только об одном — в городе что-то стряслось… и, судя по всему, серьезное.
— Ну что вы! — поспешил его успокоить Мелвин. — С городом как раз всё в порядке. Но в принципе вы правы. Меня и еще трех моих спутников действительно привели к вам события не совсем приятные. Они произошли прошлой ночью, но не здесь, а в горах.
— Вот как?! — Кустистые брови Портера чуть дрогнули и поползли вверх. — И что же там случилось?
Вместо ответа Мелвин попросил разрешения закурить, после чего сосредоточенно потер переносицу и в свою очередь спросил:
— А вы, господин Портер, ничего не заметили странного в последние дни? Может, кто пропал или, наоборот, появились подозрительные люди? Возможно, до вас доходили какие-то слухи, пусть даже необычные, лишенные и доли здравого смысла? Знаете, нормальные люди как-то не придают значения всякой галиматье. Подумайте. Не торопитесь. А главное, попытайтесь вспомнить…
Портер, сбитый с толку таким началом, надолго задумался. На его нахмуренном челе отразилась напряженная работа мысли. Квадратное лицо отяжелело, на скулах обозначились желваки.
Но вот он отрицательно качнул головой и со вздохом сказал:
— Нет, насколько мне известно, ничего подобного не было.
И тогда Мелвин, опуская детали, рассказал о взрыве. Портер был поражен, особенно известием о радиации. Но и теперь он ничего не смог добавить, а это окончательно убедило Мелвина в том, что никто в Гартенберге не знал истинного положения дел.
Далее он изложил свой план поисков возможных очевидцев. Портер внимательно выслушал и пообещал с утра подключить к работе своих людей. При этом он заверил, что если свидетели были, они обязательно будут найдены.
Немного повеселев от такого ответа, Мелвин перешел к следующему вопросу.
— Скажите, господин Портер, а что представляет из себя Стив Гартнер? Вы наверняка должны его знать. Не могли бы вы вкратце охарактеризовать этого человека?
— Стив Гартнер?.. — Портер явно не мог понять, куда клонит инспектор. — Мой сосед? Как же мне его не знать! Он живет здесь лет двадцать и, насколько мне известно, не собирается уезжать.
— Простите, а разве он не уроженец этих мест?
— Почему вы так решили?
— По фамилии. Она созвучна названию города, и я подумал, что он родом отсюда.
— Нет. Это совпадение — чистая случайность. Хотя по праву он мог бы считаться старожилом. Кажется, сыновья хотели забрать его, но Стив отказался, не рискнув на старости лет менять привычки и образ жизни. Я давно его не видел. Лето он провел в горах. Но скоро должен вернуться. Об этом на днях говорила его жена.
— А чем она занимается?
— В основном ведет домашние дела. Гартнеры, как и многие другие, сдают внаем жилье и этим в какой-то мере поддерживают хозяйство. Сейчас у них остановился один молодой человек — то ли писатель, то ли журналист. Приехал два дня назад. Ведет себя тихо. В основном щелкает на печатной машинке.
— Скажите, пожалуйста, — прервал его Мелвин, не желая отвлекаться от главной темы. — А Гартнер не страдал отклонениями от нормы? Возможно, в его поведении отмечались особенности, которые могли запомниться, вызвать удивление.
— Кажется, нет, — поразмыслив, ответил Портер. — Стив мало чем отличался от остальных. Хлопот он нам не доставлял, да и не мешал никому… Но скажите, — спохватился вдруг Портер, — а чем вас заинтересовал Гартнер? Он тоже имеет отношение к делам, о которых вы только что рассказали?
— К сожалению, да. Волей случая он оказался в самой гуще событий и пока является единственным свидетелем.
— Где он сейчас?
— К несчастью, Гартнер попал под воздействие взрыва и в тяжелом состоянии отправлен в госпиталь.
— Вот как? И что же он сообщил?
— Его показания оказались настолько путаными, что мы не знаем, насколько им можно верить…
Мелвин не стал углубляться в детали, решив, что и так сказал более чем достаточно.
— Вот так дела-а! — протянул Портер. — Что же мне передать его жене?
— С этим торопиться не следует. Будьте предельно осторожны. В городе, возможно, находятся люди, которые не заинтересованы в очевидцах. Вы должны любыми средствами воспрепятствовать распространению слухов. Работа нашей комиссии будет проводиться негласно. Своим сотрудникам объясните только общую задачу поисков. Главная ориентировка — люди, которые минувшей ночью видели над горами вспышку, зарево, любые другие признаки свечения либо слышали раскаты грома.
— А что будет с нами, если радиация дойдет сюда? — В голосе Портера прозвучало беспокойство. — Справимся ли мы, если обстановка потребует принятия экстренных мер?
Мелвин успокоил его, сказав, что, если такое случится, в беде их не оставят. Всё продумано, учтено, и при первых признаках опасности спасательные работы будут организованы незамедлительно.
Они проговорили еще около часа, посвятив значительную часть времени обсуждению перехваченного Тэйлором радиосеанса. Но тут Мелвина ждало разочарование. В городе не оказалось ни одного серьезного радиолюбителя… Встречу назначили на восемь утра. К этому времени Портер обещал кое-что выяснить. Поколебавшись, Мелвин не стал рассказывать о странной физиономии в окне отеля. Взяв с Портера слово молчать, он собрался уходить. Время перевалило за полночь. Усталость брала свое. Хотелось поскорей добраться до постели, закрыть глаза и выключиться из ритма сумасшедшего дня.
Портер предложил машину, но Мелвин отказался. На прощание они пожали друг другу руки и на том расстались.

15 

Ветер незаметно стих. Непросохшая листва еще шевелилась, но это не нарушало покоя погрузившегося в сон городка. Стараясь не угодить в грязь, Мелвин ступал в темноте и не без удовлетворения подводил первые итоги… Наконец-то началась настоящая работа. Все эти мудреные теории, гипотезы и прочие выкрутасы Блэкфорда хороши там, где можно болтать и фантазировать о чем угодно, не опасаясь получить по загривку. В мире же реальных вещей имеет значение лишь то, что изложено языком рапорта или протокола. Эту истину он усвоил еще в те времена, когда только начинал постигать премудрости полицейского сыска. Сейчас он был в своей стихии и оттого мало-помалу обретал обычную уверенность. Завтра, а точней уже сегодня утром, всё должно определиться. Отсеется лишнее, выяснится, кто где был… кто уехал, кто остался… Метод целевого отбора никогда не подводил, хотя и требовал бόльших усилий.
Начальник полиции понравился ему. Похоже, старый служака неплохо организовал здесь дела. Именно на таких и держится порядок в отдаленных селениях. Помощь надежного человека всегда кстати, особенно в незнакомой обстановке и при такой спешке. Тот факт, что Портер и Гартнер оказались соседями, теперь воспринимался как добрый знак. Вот только журналист… Каким течением прибило его к дому Гартнеров? Надо будет заняться им и выяснить — кто таков… Мелвин представил, как выдаст эту новость Ланке, и без труда предугадал его реакцию. Доктор и здесь обязательно усмотрит козни дьявола, умышленно подославшего коварного борзописца с целью публично осмеять его.
Перед отелем, действуя скорей по привычке, он опять насторожился и, стараясь не шуметь, подошел к двери. Она оказалась запертой. Будить Фернандеса не хотелось. Проще было войти со двора через черный ход.
Чтобы сократить путь, он не стал обходить усадьбу по дорожке, а двинул напрямую через цветник. Дорога была знакомой — мимо окна, где будто бы находился человек, напугавший Джесси.
Воспоминание о нем окончательно развеяло остатки охватившего было благодушия. Дуновение тревоги опахнуло лицо, пробудив прежние опасения. Мелвин решил еще раз осмотреть то злополучное место. Он заново стал ощупывать траву, одновременно пытаясь представить себя в роли незнакомца. Так он добрался до кустов, у которых остановился в прошлый раз. Ничего нового… Следующим было окно Джесси. Пытаясь сориентироваться в непроглядной тьме, он коснулся рукой рамы и тут, примерно на уровне подоконника, наткнулся на комочек сырой земли. Дальше выяснилось, что обе створки приоткрыты и в образовавшуюся щель можно просунуть пальцы. «Что за беспечный народ! — с досадой подумал он. — Говори не говори — всё без толку!» Мелвин подцепил снизу одну из половинок, чуть приподнял ее и почувствовал, как она поддалась. «Вот, пожалуйста! — продолжал он мысленно негодовать. — Грубейшее нарушение всех инструкций! А что случись — кто будет отвечать?..» 
Он тихонько стукнул в раму и шепотом позвал:
— Джесси… Это я, Мелвин Хесли. Вы слышите меня?
В ответ не донеслось ни звука.
— Госпожа Фрайтон, вы здесь? Отвечайте! Почему вы молчите?
Он постучал громче. Потом еще…
— Джесси!..
Вырывая на ходу пистолет, он бросился в раздавшийся проем и в считаные мгновенья очутился внутри комнаты.
— Джесси, это я, Мелвин!.. — натужно прохрипел он, уже ни во что не веря. Рука наткнулась на стол, пробежала по шероховатой поверхности, чуть не смахнув какой-то тяжелый предмет. Сперва, в горячке, он не понял, что это. Потом дошло — лампа!.. Так и есть. Настольная лампа!
Непослушные пальцы уже лихорадочно метались в поисках выключателя, раздирая петли спутанного провода. В голове билась одна… только одна, невероятная… невозможная… еще более страшная от непоправимости случившегося мысль: «Не уберег!.. Лицо в окне!.. О боже!» 
Брызнул рассеянный желтым абажуром свет. Шевельнулись и замерли по углам тени. Мелвин поднял глаза и тут увидел такое, что почувствовал, как зашевелились на голове волосы и дрогнули в коленях ноги. Не сдержав возгласа изумления, он отшатнулся и, как бы защищаясь, выбросил перед собой руку. В какой-то миг ему показалось, что всё вокруг утратило реальность, и видит он кошмарный сон, уродливый и гадкий, приправленный мутной накипью бредовых несуразиц.
В полумраке, прямо перед ним, нависало лицо… застывшее, завораживающее, вселяющее безграничный ужас необычностью черт и выражения. В неподвижных распахнутых глазах, возникших на расстоянии полуметра, отражался свет лампы, что придавало им совершенно неестественный блеск и концентрированную силу. Глаза смотрели на него… сквозь него. Казалось, они прожигали насквозь, приковывали, убивали всякое желание прятаться, спасаться, бороться с колдовскими чарами…
Мелвин застыл у окна и почувствовал, как под воздействием пронизывающего неживого взгляда у него самопроизвольно расширяются зрачки… Вне всяких сомнений, это была Джесси Фрайтон. Но какая!.. От прежней Джесси не осталось ничего. За столом, опустив руки так, что их не было видно, сгорбившись и одновременно задрав к потолку подбородье, сидела женщина, по всем признакам напоминавшая эксперта Джесси Фрайтон. Но сознание напрочь отказывалось признать в ней ту милую, обаятельную Джесси, с которой свел его сегодня случай… Нет, это была мумия, безжизненный слепок, манекен с ее внешностью, но не более. И не просто схожее отражение, а искаженная, изуродованная до безобразия копия — воплощение крайней художественной извращенности автора. Непропорционально большая голова с выпуклыми валиками неправдоподобно увеличенных надбровных дуг, тонкая длинная шея, квадратные, будто обрубленные плечи и неуклюже приставленные к ним обрубки скрывавшихся под скатертью рук, волосы, скорей напоминавшие бутафорский парик из соломы, — всё это надлежало расценивать либо как результат чьей-то бессмысленной забавы, либо как химеру, оптический обман, мираж, вызванный какими-то дотоле неизвестными причинами. Изображение несло в себе явственный отпечаток физиологической незавершенности и еще чего-то такого, что само по себе отталкивало, вызывало смешанное чувство отвращения и полного эстетического неприятия. На первый взгляд — она! И вместе с тем нечто бесконечно чуждое ей… человеку… всему земному… В ее облике, включая очертания знакомого и в то же время как бы заново увиденного лица, проявлялись штрихи карикатурного гротеска в сочетании с несвойственной ей трагичностью и холодной отрешенностью. Вот, мол, какой я стала и ничего поделать не могу!.. Словно неразумный, но, бесспорно, одаренный ребенок с еще не сформировавшимся мировоззрением изобразил ее такой, как видится ему самому, а отсутствие опыта привело к появлению многих мелких несоответствий, которые заметны только взрослому; они сразу выдают детскую, еще необученную руку, но вместе с тем подчеркивают неповторимую оригинальность искусного почерка…
Да, если б всё это происходило не здесь, в убогом, паршивом отеле, не так далеко от сверкающего гигантским прожектором «Объекта», Мелвин подумал бы, что его разыгрывают, для чего изготовили восковую или какую другую куклу в натуральную величину, усадили ее посреди комнаты, придали устрашающий вид и, потушив свет, оставили отпугивать незваных гостей. Но так шутить в их положении!.. Кому понадобилось устраивать это представление? Блэкфорду? Ланке? Самой Джесси? Или всем сообща? Что за чушь! Создать образ, символизирующий саму смерть, во всем ее откровении и отталкивающей наготе!.. Какой смысл заложен в застывшей будто изваяние фигуре и для кого предназначена эта сцена? Зачем посреди ночи появился здесь нелепый манекен, изображающий с явным намеком на неумную пародию одного из членов ответственной ученой комиссии? И потом, его же надо было сюда как-то доставить. Но каким образом? Через входную дверь по коридору? Через окно? Он содрогнулся, представив, как безликие люди в длинных черных одеяниях, воровато оглядываясь и подавая друг другу предупреждающие знаки, торопливо семенят по затемненному проходу, объединенные своей, только им понятной целью… Или, хуже того, тихо переругиваясь и поддерживая манекен снизу, пропихивают его как бревно — ногами вперед — в узкую оконную раму… Картина показалась настолько противоестественной, что он затряс головой, отгоняя наваждение. Но мысли продолжали кружиться в том же направлении: а может, эту куклу извлекли из пыльного чулана, почистили, привели в порядок, изобразили как могли внешность Джесси и так оставили дожидать… Кого?.. Его — Мелвина Хесли?.. Инспектора службы безопасности, который вместо того, чтобы ночью спать, шастает будто мартовский кот по чужим окнам? Но зачем это надо? А затем, чтобы каждый мог убедиться, какой же он кретин! И безмозглый болван в придачу!
Всё это вихрем пронеслось у него в голове.
— Черт бы побрал тех, кто устроил этот дьявольский аттракцион!.. — Мелвин наконец очнулся от столбняка и с трудом проглотил загустевшую слюну. — Но где же сам оригинал? Где живая Джесси? Неужто она и впрямь стала такой?
По-прежнему испытывая слабость от пережитого, он шагнул в направлении стола и только тогда обратил внимание на тихий свист, чем-то напоминающий звук флейты.
При первом его движении изображение смазалось и стало исчезать. Звук усилился, и в тот момент, когда Мелвин приблизился вплотную, оно растаяло. Лишь глаза, как два пылающих факела, какое-то время парили в невесомости, пугая и привораживая одновременно. Потом и они подернулись вуалью, притухли, после чего тоже растворились в остатках мелодичного пения.
Всё произошло настолько быстро, что он не успел проследить за сменой переходов. Теперь исчезновение Джесси — тут, прямо на глазах — поразило его ничуть не меньше, чем столь же необыкновенное ее преображение. Он ожидал всего — засады, схватки и даже перестрелки. Но то, что произошло в действительности, переходило все мыслимые границы.
«Боже мой, что происходит?.. — в полной растерянности подумал он. — Мало было диковин, так и вовсе мистика пошла. Колдовство — иначе не назовешь!» Человек из плоти и крови исчезает бесследно, оставив его, единственного очевидца, в дураках, с открытым ртом и нацеленным в пустоту пистолетом. «Черный крест Гартнера!.. — совсем некстати промелькнула мысль, и от нее завязалась новая цепь рассуждений. — «Объект Крейц» и сопровождающий его черный крест… офицер на базе Тэйлора, лишившийся рассудка… и наконец, наглядная демонстрация не иначе как потусторонних сил здесь, в этой средневековой цитадели, где всё, начиная с хозяина, вызывает подозрение. Возможна ли взаимосвязь между этими, казалось бы, ничем не связанными звеньями?» 
Время торопило. Каждая секунда промедления грозила обернуться бедой. Но с чего начать?
Он спешно обошел комнату, заглянул в шкаф, под кровать. Никого. Потрогал дверь — она оказалась запертой изнутри на засов. Из одежды, что была на Джесси, не осталось ничего. Кровать разобрана, но не смята. Никаких следов борьбы. Мебель, посуда и другая мелкая утварь на своих местах.
Тогда он вернулся к окну, задернул штору и более внимательно осмотрел номер. Джесси как в воду канула…
Оставалось лишь гадать, куда она могла подеваться: прошла сквозь стену… вылетела в трубу… или впрямь превратилась в невидимку… А может, все-таки похищение? Но если так, зачем было оставлять замену? Какому идиоту понадобилось подсовывать вместо нее этот дурацкий свистящий манекен?
Он сел на стул, попробовал так же согнуть спину и вздернул подбородок. От резкого движения в позвоночнике хрустнуло.
«О, черт! Не хватало еще самому свернуть шею или свихнуться на почве призрачных химер!» 
Внутри закипала волна холодного бешенства. Вот уже с утра какая-то неведомая сила играет с ним в прятки, подкидывает шарады — одна мудреней другой — и, ничем себя не выдавая, всё туже затягивает петлю.
Только теперь он стал по-настоящему понимать, что события минувшего дня организованы гораздо сложней, чем следовало ожидать. Эпизод же с исчезновением Джесси и вовсе не поддавался расшифровке. Даже сам «Объект», который наверняка еще продолжал сиять под покровом сомкнувшихся облаков и как бы являл собой грозное олицетворение ЧЕГО-ТО, отошел на задний план, утратил былую значимость.
Никогда еще Мелвин не испытывал более унизительного состояния. Полное бессилие.
Сунув пистолет за пояс, он еще раз обшарил взглядом комнату. У входа горбился сбитый в гармошку половик. Он опустился на колени, коснулся слежавшейся ткани и нащупал несколько кусочков влажной земли. Аккуратно собрал их, размял пальцами будто пластилин, после чего завернул в носовой платок и положил в карман. Потом занялся подоконником. Тут его ждало открытие. На белом пластике сохранились разводы грязи, которые вполне могли быть оставлены чьей-то обувью. Сам он таких следов оставить не мог. Значит, кто-то другой… Если Джесси похитили, то сделать это могли только через окно. Доказательство тому — запертая дверь. Следы на половике не в счет. Они могли принадлежать самой Джесси или кому-то другому из их компании.
— Что же получается?.. — Мелвин решил исходить из очевидного, предполагая наихудшее. Следы на подоконнике не исключают, что в номер проникли неизвестные, выкрали Джесси, оставив вместо нее куклу, которая при его появлении растворяется в воздухе… Ну и ну!.. Справиться с задачей с ходу не удалось. Впрочем, то, что похитители были живыми людьми, сомнений не вызывало.
Призраки следов не оставляют. Но всё остальное… Кто, например, мог предвидеть появление инспектора здесь глубокой ночью? Всё произошло случайно. Не появись вдруг желания проверить одну из рабочих установок — лежать бы ему сейчас в постели… Но если он не имеет отношения к происходящему, то нечаянно подсмотренная сцена из театра теней предназначалась не для него. А для кого тогда? И вообще, входило ли в замыслы автора этой феерической мистерии участие зрителей?.. Не влез ли он, сам того не ведая, в тайну, тщательно оберегаемую от чужого присутствия?
Мелвин прикрыл на секунду глаза, и в его затуманенном воображении возникла картина, будто бы снятая скрытой камерой… Вот Джесси Фрайтон остается одна и, осенив себя знамением, начинает выписывать в воздухе кабалистические знаки. В руках у нее пропеллер — «черный крест» под стать тому, что изображал Гартнер. Волосы распущены, в глазах демонический блеск. Одним движением она сбрасывает с себя телесную оболочку, усаживает ее за стол… а сама, освободившись от земного тяготения и ловко манипулируя стремительно вращающимся крестом, вылетает через окно в сырую слякоть непогоды…
— Если я переживу эту ночь, то буду жить долго! — подумал он вслух и почувствовал, как бьет в виски разбушевавшаяся кровь. — Кажется, я и в самом деле схожу с ума. Надо же! Джесси, и вдруг ведьма, наделенная способностью к левитации!.. — Он понимал, что это исключено, невозможно. И вовсе не потому, что речь идет об эксперте, рекомендованном полковником Рейдером. Не надо быть провидцем — всему должно быть объяснение, и ему, Мелвину Хесли, следует думать не о каких-то сверхфантастических заворотах, а о том, как бы поскорей во всем разобраться.
Да, мысль отогнать легко. Но как отделаться от чувства, что именно так и было! Где-то допущен серьезный просчет. Может, впервые в жизни он ошибся так грубо. Оставить своих подопечных без присмотра в такую ночь!.. Конечно же, следовало поступить иначе — вызвать Портера по телефону или послать за ним. Но хватит валять дурака! Надо действовать!.. Одним из главных его деловых качеств как раз была завидная способность вот так, сразу, независимо от состояния и времени суток, включаться в работу по полной. Поэтому, отбросив сомнения и забыв про усталость, он шагнул к выходу. Прежде всего, надо разбудить Блэкфорда…
В полутемном длинном коридоре было пустынно и тихо. Дрожащий от перепадов напряжения свет метался по бордовым обоям, выхватывая из рисунка — витиеватого, как восточная лесть, — крупные аляповатые цветы и приземистые ячейки номеров.
Настороженно оглядываясь, Мелвин подошел к соседней двери. Надо было сразу по прибытии выяснить, кто еще проживает в отеле. Он явно не успевал за развитием сюжета и готов был возненавидеть себя за нерасторопность.
Тихонько постучав, он замер в ожидании ответа. Если поднимется шум — всё пропало! Соберется толпа, начнутся суды да пересуды. События обрастут еще более невероятными подробностями, а в них недолго затеряться драгоценному зерну истины.
— Профессор, вы слышите меня? — приглушенным полушепотом позвал он. — Откройте. Это я, Мелвин Хесли.
Постучав еще раз, он приник к двери. «А вдруг и с ним то же самое?..» — резануло нервам. А доктор Ланке?! Тот и вовсе один… Нет, Рейдер ни за что не простит таких ляпсусов! Да что там Рейдер… Он и сам ничуть не умаляет своей вины. Если хоть с кем-то из экспертов что случится — ее ничем не искупить…
За стеной скрипнула кровать и послышалось шлепанье босых ног. Щелкнул замок; дверь приоткрылась, высветив бородатое заспанное лицо.
— Инспектор, вы?.. — удивленно спросил Блэкфорд. — Входите… и бога ради извините за такой вид!.. — Он посторонился, освобождая проход. — Присаживайтесь, прошу вас.
— Не об этом речь! — с облегчением выдохнул Мелвин. Он прошел на середину комнаты и сразу же спросил: — Вы ничего не заметили странного после моего ухода?
— Нет! — Блэкфорд еще не проснулся и не понимал, чего от него хотят. — А что, собственно говоря, случилось и почему вы до сих пор на ногах?
— Исчезла Джесси Фрайтон, и я всерьез опасался, что такая же участь постигла вас!
— Что?.. Джесси пропала? Не может быть!..
Он хотел еще что-то добавить, но Мелвин жестом притушил его изумление.
— Это так же достоверно, как и то, что я нахожусь здесь!
— Джесси!.. Я стоял на пороге и слышал, как за ней закрылась дверь. Как же это случилось, а главное — когда?..
— Я обнаружил ее исчезновение недавно и пока знаю не больше вашего.
— Ее похитили?
— Понятия не имею! Могу лишь предполагать, что похищение наиболее вероятно.
— Какой ужас! Поэтому у вас такой всклокоченный вид?
— Не совсем так! Только что открылись детали, которые окончательно всё запутали и перевернули наши прежние построения!
— Ничего не понимаю. Что вы имеете в виду?
— Не сейчас, профессор! — отмахнулся Мелвин. — Я всё объясню, когда будет время. Нельзя терять ни минуты! Ее жизнь может быть в опасности!
— Я почти готов!.. Только скажите, что я должен делать? — Остатки сна как рукой сняло. — Кстати, а где Питер? — вдруг спохватился он. — Вы видели его? Он цел?..
— Этого я не знаю тоже! Одевайтесь — только тихо. А я тем временем поднимусь наверх.
Блэкфорд поспешно кивнул и, не задавая больше вопросов, стал натягивать брюки.
Мелвин выскользнул в коридор и, стараясь ступать бесшумно, добрался до лестницы. Отель словно вымер. Но тишина только обостряла восприятие и усиливала ощущение иррациональности происходящего. «А не мудрит ли Фернандес, рекламируя таким оригинальным способом свое заведение?» — попробовал он взглянуть на всё по-иному. А что? Главное, тонко провернуть и обставить надлежащим образом похищение кого-то из гостей. А там, глядишь, готов сногсшибательный материал. Шутка ли — отель, где хозяйничают духи!.. Туристы валом сюда повалят. А там сенсация… газетная возня и, как обычно, много пустого беспричинного шума… Так или иначе — какая теперь разница! Одна лишь перспектива попасть на страницы в качестве жертв хитроумных козней дьявола означает крах всей операции. Тогда уж точно — прощай, карьера! Но это еще полбеды. Что он, к примеру, скажет начальству, если рядом с их именами появятся всякого рода метафизические измышления? Как посмотрит в глаза Рейдеру, если позволит выплеснуться через край набравшему устрашающую силу потоку необъяснимой информации — еще более опасной тем, что при огласке она легко может трансформироваться в неуправляемый вал религиозной пропаганды?.. Конечно, церковь не упустит случая перевернуть всё на свой лад, а там хоть трижды доказывай — сомнения останутся. И как их развеять, если обстоятельства складываются так, что и сам скоро начнешь верить в сверхъестественные бредни. Бедняга доктор! Он так боялся запятнать себя причастностью к шарлатанским вывертам. Представляю, каково ему будет узнать о превращении Джесси, и как теперь подвести под это заслуживающую доверия версию?!
Ступив на этаж, он сразу почуял неладное. В глубине сводчатого коридора, откуда-то со стороны, пробивался свет. Мелвин рванулся вперед, вновь нащупывая рифленую рукоятку.
Несколько прыжков, и вот… Так и есть — это номер Ланке!
Ударом ноги он распахнул дверь и в зыбком полусвете ночника увидел распластавшегося на полу доктора. Его тучное тело, будто тогой, было прикрыто содранной со стола скатертью. В номере царил страшный кавардак. Рядом с опрокинутым стулом лежал расколотый графин. У входа скопилась лужа воды.
— Вот так дела! — мгновенно оценил он обстановку. — И здесь меня опередили!..
Бросившись к доктору, приник ухом к его груди. Сердце билось, но так неровно и тихо, что срывающийся ритм почти не улавливался. Ланке был жив, но находился в глубоком обмороке. На вид он был очень плох, а заострившийся нос, обескровленные щеки и вовсе делали его похожим на мертвеца. Мелвин приподнял ему голову, подложил снизу скомканную скатерть, помассировал грудь и, не добившись результата, принялся по всем правилам делать искусственное дыхание.
Ему пришлось изрядно повозиться, прежде чем Ланке стал приходить в себя. Но вот сомкнутые веки дрогнули, по телу пробежала дрожь. Он открыл глаза и стал осоловело оглядываться, не узнавая склонившегося в тревожном ожидании инспектора. Потом взор его прояснился, лицо порозовело и приняло осмысленное выражение.
— Доктор, вы слышите меня? — Мелвин встряхнул его за плечи.
— Инспектор!.. Вы?.. — пролепетал трясущимися губами Ланке. — Боже мой, какое счастье! Я снова не один и вижу вас!.. — Он схватил Мелвина за руку и крепко сжал ее.
— Успокойтесь, доктор, — отозвался Мелвин. — Поблизости никого нет и вам ничего не угрожает!
— Как хорошо, что вы здесь!.. — не обращая внимания на его слова, продолжал бубнить свое Ланке. — Какая ужасная ночь!.. Вы не представляете, как страшно быть загнанным в угол! Кто-то пытался ко мне проникнуть, а когда это не удалось… — Глаза его округлились, а побелевшие пальцы еще крепче вцепились в руку Мелвина. — Вы не поверите!.. Никто мне не поверит… и сам я не верю тому, что довелось увидеть. Нет, это какое-то безумие! Кошмар — иначе не назовешь!.. — Он застонал, схватился свободной рукой за сердце и, чуть не плача, спросил: — Скажите, инспектор, только откровенно, похож я на сумасшедшего?.. Только не спешите, подумайте… потому как после моего рассказа у вас вряд ли останутся сомнения на этот счет!
— Что вы, доктор! — попытался успокоить его Мелвин. — Вы здоровый, нормальный человек. Постарайтесь взять себя в руки и объясните в двух словах, что здесь произошло?
— В двух словах?! — обретая былую подвижность, воскликнул Ланке. — Да вы шутите! Тут после вашего ухода такое началось!..
— Поймите, доктор… — Мелвин мягко, но решительно остановил его. — Исчезла Джесси Фрайтон… при весьма странных обстоятельствах! У нас нет времени на долгие объяснения.
У Ланке еще больше округлились глаза. Он дернулся, как от удара током, попытался встать, но тут же без сил снова рухнул на пол.
— Исчезла Джесси… при странных обстоятельствах! — словно эхо повторил он. — Нет!.. — Ланке наконец разжал пальцы, ощупал плечо и шею Мелвина так, будто хотел окончательно удостовериться в его материальности, после чего вскричал: — Она не исчезла! Ее украли! Да-да, именно украли — те самые, которые пытались ворваться сюда!..
На пороге вырос взъерошенный Блэкфорд.
— Питер! Почему вы на полу? — раздался его взволнованный голос. — Вы ранены?
— Ничего страшного, профессор! — с хриплым придыханием ответил Ланке и грузно повернулся к нему. — Благодаря стараниям инспектора мне уже лучше.
— Да на вас лица нет! — растерянно сказал Блэкфорд, никак не решаясь пройти дальше.
— Что вы, я почти в порядке. А вот бедняжке Джесси не повезло! Вы уже знаете, что она пропала?
— Да! К стыду своему должен признаться — я крепко спал и ничего не слышал!
— Невероятно! — Ланке даже подпрыгнул от негодования. — Вы крепко спали, в то время как на этажах бесчинствовали разбойники. Они вламывались в номера к постояльцам, а когда это не удавалось, подсылали вместо себя ужасных призраков, способных принимать любое обличье!
При этих словах Мелвин встрепенулся.
— Вы сказали — призраков? — переспросил он.
— Да-да, именно призраков! — Ланке принял воинственный вид и, восседая среди созданного им хаоса, как турецкий паша на троне, непримиримо продолжил: — И можете думать что хотите — теперь мне всё равно! Этот проклятый «Объект» с его кознями довел меня до того, что я стал видеть себя со стороны. Представляете? Ланке — номер один! И Ланке — номер два! Попробуйте-ка угадать, кто из них настоящий! Готов держать пари — ни один человек не выдержит такого! Дьявольский притон… рассадник нечисти и произвола — вот куда мы попали!.. — Он сжал кулак и, потрясая им под носом у Мелвина, прохрипел: — Ослы пустоголовые! Грязные свиньи! Подстроить такую пакость!.. — Потом враз утратил пыл, плюнул на расколотый графин и умолк.
Потоптавшись, Блэкфорд все-таки подошел поближе и теперь недоверчиво вглядывался в доктора, пытаясь определить, шутит тот или говорит серьезно.
— Постойте, Питер, что вы бормочете? — воспользовавшись паузой, недоверчиво спросил он. — Какие разбойники? Какие призраки?
— А вот какие!.. — Сомнения Блэкфорда только подлили масла в огонь. Ланке рывком вскочил на ноги и, всё еще покачиваясь от слабости, направился к двери.
— Смотрите и запоминайте! Вот здесь стоял я, — сказал, словно припечатал. — Вот здесь, — Ланке с трудом доковылял до кровати, — сидел он!..
— Кто… он? — В голосе Блэкфорда прозвучало неприкрытое участие.
— Как кто? — вытаращился на него Ланке. — Второй я… то есть Питер Ланке-два! Кто же еще?!
— Второй Питер Ланке?! — У Блэкфорда еще больше вытянулось лицо. — А вы уверены?
— Так же, как и в том, что разговариваю с вами! — не раздумывая, отрубил доктор.
Блэкфорд хотел еще что-то сказать, но Мелвин опередил его.
— Постойте, профессор, — сказал он. — Не мешайте! Пусть говорит! — и вновь обратился к доктору: — Итак, вы утверждаете, что на кровати сидел второй Питер Ланке… то есть вы сами?..
— Да, именно так! — в запальчивости воскликнул тот. — И готов отвечать за свои слова! — Но потом сник и тихо добавил: — Потому как в противном случае всё происходящее, включая и нашу миссию, следует считать досужим вымыслом, не имеющим ничего общего с действительностью…
— Хорошо, хорошо! — Мелвин меньше всего был настроен спорить. — Конечно же, всё было именно так! Только, ради всего святого, не горячитесь! Соберитесь лучше с мыслями и покажите, как он сидел и что делал?
Доктор, не долго думая, сгреб в охапку одеяло, подушку и с размаху швырнул их на пол.
— У него был такой вид, будто его пытались вывернуть наизнанку! — зловещим голосом провозгласил он. — Застывший, будто изваяние, он смотрел на мир таким взглядом, что мне до сих пор нехорошо… Вот так!
Ланке уселся на кровать, растопырил пальцы ног, вывернул грудь колесом и, выкатив из орбит глаза, принял зверское выражение лица.
От изумления у Блэкфорда отвалилась челюсть и ежом встопорщилась борода. Он сумел-таки взять себя в руки, подошел к доктору и, ощупав его лоб, сказал:
— Я всё понимаю, дорогой Питер! Исчезновение Джесси… повышенная возбудимость… и как результат — сильнейшее нервное потрясение. Покой и только покой — вот что вам прежде всего необходимо!
— А-а! Я так и знал! — завопил во весь голос Ланке. — Вы оба решили, что старый дуралей Ланке рехнулся! Я же вижу — не слепой! Вы не верите ни единому моему слову!.. — Новая вспышка активности длилась недолго. Выкрикнув несколько бессвязных фраз, он окончательно выдохся и сам подвел черту: — Конечно, ни один здравомыслящий человек не примет всерьез эту ересь и никогда не поверит в то, что я здесь нагородил.
— Почему же — я поверю! — Голос Мелвина прозвучал как выстрел — отрывисто и сухо.
— Вы?.. — одновременно воскликнули Блэкфорд и Ланке, каждый вкладывая в короткий возглас свою долю чувств.
— Да, я! — Он решил кончать затянувшуюся сцену. — И я поверю, милый доктор, не столь вашему рассказу, сколь собственным глазам. Дело в том, что я сам видел нечто подобное… внизу. И скажу прямо — зрелище не для слабонервных.
— Как?.. — выдавил Блэкфорд. — Вы тоже видели второго доктора Ланке?..
— Нет, это был не он!
— А кто?
— Джесси Фрайтон!
— Ничего не понимаю! — окончательно запутался Блэкфорд. — Вы же сами сказали, что она исчезла! Или я ослышался?
— Нет, это действительно так! Более того, я сам ничего не понимаю! Могу лишь добавить — ее исчезновение произошло у меня на глазах!
— Каким же образом?
— Она… растаяла в воздухе!!!
— Постойте, инспектор, дайте сообразить… — Блэкфорд был в шоке и с трудом ворочал языком. — То, что вы говорите, превосходит границы разумного и требует пояснения.
— Я бы и сам рад отказаться от своих слов, но могу лишь подтвердить — всё именно так и было!
— Но это же абсурд!.. — Отчаяние Блэкфорда достигло предела. — Живая Джесси, в обществе которой мы так мило провели вечер, вдруг ни с того ни с сего превращается в невидимку, после чего исчезает неведомо куда!..
— В том-то и дело, что неживая.
— То есть?
— Когда я появился, она сидела в полной неподвижности посреди своей комнаты… Примерно так, как показывал доктор. И вот что мне особо бросилось в глаза: в ее позе, фигуре, да и во всем облике было что-то бесконечно далекое, почти безобразное, несвойственное той Джесси, которую мы знали.
— Вот видите! — вновь оживился Ланке, в его голосе прозвучало торжество. — Она тоже растаяла! Так же, как и я!
— Как и вы?.. — Блэкфорд по-прежнему не мог нащупать нитей этого маловразумительного разговора.
— Да, профессор! То есть нет!.. Не я, конечно, а тот, который сидел вместо меня!
— Как? Он тоже исчез?..
— Да! Стоило мне запустить в него стаканом, как он тут же стал таять и вскоре пропал вовсе!
— А что стакан?
— Ха! Стакан пролетел через него, как сквозь дым! Это последнее, что я помню. А вот, кстати, и подтверждение тому. Видите пятно на обоях? Это след удара. На том всё и кончилось.
— Это что же получается? — пришел в неописуемое волнение Блэкфорд. — Выходит, вы, Питер… и вы, господин инспектор, наблюдали каких-то призрачных существ, принявших обличье доктора и Джесси, а затем бесследно исчезнувших?
— Наконец-то вы уяснили главное! — поспешил ответить Ланке.
— Вот так номер! — присвистнул Блэкфорд и затем извиняющимся тоном добавил: — Простите, Питер! Поначалу я в самом деле подумал, что вы нездоровы. Но после слов инспектора… право, не знаю… — Он, как за спасительный шест, ухватил себя за бороду и, стараясь не выдавать смятенных чувств, принялся расхаживать по комнате.
Мелвин затушил изжеванный окурок о крышку стола и заговорил снова:
— Появление призраков-двойников не должно уводить нас в сторону. Выяснение причин, вызвавших столь необычные… э-э-э… зрительные образы — пока будем говорить так, — вопрос особый, и останавливаться на нем сейчас нет времени. Теперь о деле — у меня есть все основания предполагать, что в комнату мисс Фрайтон проникли неизвестные и выкрали ее.
— Но как вам удалось это узнать? — спросил Блэкфорд, который уже занялся изучением кляксы на стене и даже рискнул попробовать ее на вкус.
— Я осмотрел ее комнату и добыл необходимые доказательства.
— Тогда чего же мы стоим?! — Блэкфорд двинулся к выходу.
— Не торопитесь, профессор! — погасил его порыв инспектор. — Случай невероятно сложный… я бы даже сказал — беспрецедентный. Прежде чем бросаться в погоню, надо выяснить, что лежит в основе этих превращений. И потом — где… как… а главное, что искать?.. Живую Джесси или, простите за жестокую откровенность, мертвое тело?
— Неужто вы допускаете и такое? — У Блэкфорда дернулся в тике угол рта.
— Я должен в равной степени допускать всё! — отрубил Мелвин и обратился к Ланке: — Доктор, не сочтите за труд показать еще раз, где вы стояли, когда увидели своего, так сказать, двойника.
— Пожалуйста! — Ланке увалистой походкой подошел к выходу. — Вот здесь!
— Тогда объясните, как вы оказались у двери и что тому предшествовало?
— Что предшествовало? — переспросил тот и вдруг хлопнул себя по лысой макушке. — Господи, какой же я осел! Из-за этих треклятых мистификаций я совсем забыл о главном! Записка!.. Понимаете, инспектор, под вашей дверью я обнаружил записку, причем очень странного содержания. Она не могла затеряться и должна быть где-то здесь…
Он упал на четвереньки и принялся описывать по комнате круги.
Ни Мелвин, ни Блэкфорд не успели ему помешать и теперь со смешанным чувством жалости и недоверия следили за необычными маневрами коллеги.
Сопя и охая от натуги, Ланке обшарил углы, заглянул в шкаф. Потом на очередном заходе залез под кровать, покопался там и с довольным урчаньем извлек помятый листок.
— Смотрите, так и есть! Наверное, в беспамятстве я выронил ее из рук, а может, сам бросил, не заметив…
Мелвин взял бумажку, пробежал глазами текст и нахмурился.
— Ну что?— с надеждой спросил доктор.
Но у Мелвина после прочтения и вовсе помутилось в голове.
«Да, тысячу раз был прав Рейдер, — уже в который раз повторил он себе, — нет никаких космических чудес! Ясно одно — здесь орудует хорошо организованная шайка, и похищение Джесси — их рук дело!..» 
Оказавшись не в состоянии охватить объем информации в целом, он уже поневоле стал замыкаться на какой-то его части, спешно переориентируясь и вырабатывая план скорректированных действий.
Между тем Ланке вспомнил, что до сих пор не одет, и бросился разыскивать рубашку с брюками.
— Странное дело, инспектор! — сказал он срывающимся голосом. — Я ведь проснулся, словно в предчувствии… незадолго до всего. И мне снился черный крест… именно таким, как изображал его Тэйлор. Помните? Потом я еще лежал и размышлял… «Объект» никак не выходил у меня из головы, не давал покоя. И знаете, к каким выводам я пришел? Чем глубже мы погружаемся в область неведомого, тем больше попадаем под влияние каких-то немыслимых сил, не представляя и в отдаленной степени их истинную значимость. Возможно, мои суждения покажутся неразумными, но с некоторых пор я постоянно улавливаю в себе признаки постороннего воздействия. Не могу сказать, в чем оно проявляется и не берусь сравнивать его с ранее известными мне ощущениями. Нет, всё не так… Будто тебя исподтишка разглядывают, изучают, оставаясь при этом на недосягаемом уровне… Не знаю!.. Образно говоря, для меня эти думы чем-то напоминают попытку выразить скрипичную партию языком контрабаса. Нет, всё намного тоньше, своеобразней, сложней…
Мелвина словно жаром обдало. Ланке точь-в-точь передал его собственное состояние, обозначил и материализовал бессистемные интуитивные позывы и вновь пробудил те самые, не поддающиеся уяснению колебания.
— Вы попали в точку! — откровенно признался он. — В тот момент, когда Джесси стала исчезать, мне тоже почему-то вспомнился и крест, и кратер… — Но тут же спохватился и вернулся к опросу: — Итак, вы проснулись. Что было дальше?
Путаясь и перескакивая с одного на другое, Ланке поведал о своих приключениях. Его слушали не перебивая. Лишь однажды, когда доктор чересчур увлекся описанием личных переживаний, Мелвин попросил его излагать короче. К счастью, рассказ длился недолго. Вскоре Ланке умолк.
— Выходит, мы стали кому-то мешать и от нас решили избавиться, — подвел первые итоги Мелвин.
— Да. Но есть еще кто-то, и он пытается информировать нас, — вставил свое предположение Ланке.
— А может, это и был тот самый, кто хотел познакомиться с вами поближе?— в раздумье произнес Мелвин, продолжая со всех сторон рассматривать загадочное послание. Но тут же возразил себе: — Впрочем, нет! Если у него было что сказать, он, пожалуй, нашел бы иной способ войти в контакт.
— Действительно странно! — счел нужным согласиться Блэкфорд.
— Там упоминается о каком-то дневнике… — вновь подал голос Ланке. — Что вы думаете об этом, инспектор?
— Ровным счетом ничего! Текст составлен наспех. Строчки разбросаны. Написано явно из неудобного положения. И тот, кто это сделал, зачем-то хотел видеть меня. Зачем? Среди людей, которых я знаю, нет ни одного альбиноса и, кажется, нет человека по имени Сьен. — Он сложил записку и, поколебавшись, спрятал ее в нагрудный карман.
— Да, есть над чем подумать! — с постной миной проговорил Блэкфорд.
— Сделаем так, — подвел черту Мелвин. — Я возвращаюсь в полицию. Вы остаетесь здесь. Если преступники действовали через окно, то искать Джесси в отеле нет смысла. Хорошенько запритесь и никому не открывайте. Проверьте еще раз окна и потушите свет. Старайтесь не выдавать себя, а лучше всего — ложитесь и, если сумеете расслабиться, отдыхайте.
— А как же вы? — одновременно воскликнули Блэкфорд и Ланке.
— А вот теперь и в самом деле нельзя терять ни минуты! — ответил Мелвин и выдавил на измученном лице улыбку. — И еще один вопрос — последний! Как вы думаете, профессор, что это было — массовый гипноз, коллективные галлюцинации или опять что-то из области невозможного?
Блэкфорд вздохнул, скользнул по нему рассеянным взглядом и чуть слышно пробормотал:
— Право, я в крайнем затруднении. Информация так скудна и отрывочна… Могу лишь с уверенностью заявить — ничего подобного в моей практике не наблюдалось. Полагаю, вы всерьез спрашиваете… не разыгрываете меня?
— Какой к черту розыгрыш, когда я чуть богу душу не отдал! — задохнулся от возмущения Ланке.
Они тут же включились в тихую, но жаркую перепалку, а Мелвин бесшумно выскользнул за дверь и заспешил вниз, успев отметить, что время перевалило за третий час ночи.

16 

— Так что же там могло произойти? — звенящим от напряжения голосом спросил Растини. Он беспокойно ходил взад-вперед по берегу, опасливо поглядывая на осевшие под облачным панцирем отроги.
Над водой повисло молчание. Не дождавшись ответа, Растини вновь обратился к напарнику:
— Скажите, Хаусман, у вас был предусмотрен запасной вариант?
— А как же! При потере связи они должны были выйти к вертолету.
— Где он находится?
— Примерно в ста километрах отсюда.
— Когда должны были выйти?
— Сегодня к полудню.
— Почему же не вышли?
— Не знаю. Погода не в счет. Заблудиться они не могли — район предварительно был изучен. Не хотелось бы брать на себя роль провидца, но поневоле закрадывается подозрение, что там стряслось нечто из ряда вон выходящее.
— Меня не интересуют ваши подозрения. Лучше выкладывайте, пока есть время, как проходила подготовка!
— Мы действовали в соответствии с программой. Выбрали подходящее место, завезли груз. Высадили их и сразу же убрались. Мои люди устроились здесь, а экипаж остался ночевать в горах. Сегодня на рассвете я должен был всех собрать и вернуться на основную базу. Но тут испортилась погода. Из-за облаков полет пришлось задержать, а потом и вовсе отменить. Вчера вечером мы провели с ними сеанс связи. Следующий назначили на шесть утра. Но в шесть они не вышли… в семь тоже… Пилоты сообщили, что ночью их разбудили раскаты грома, доносившиеся от места высадки. Еще они будто бы видели огненное зарево. Больше никаких сведений нет…
— Проклятье! — разъяренно прорычал Растини и, схватив увесистую палку, с размаху швырнул ее в реку.
Палка со свистом пролетела над головой Стефана, ударилась о воду и, покачиваясь на поднятой волне, медленно поплыла по течению. Стефан замер. Теперь он жадно ловил каждое слово, хотя никак не мог понять смысла разговора, больше походившего на спор или даже ссору. Откуда взялись эти люди и что они затевают?.. Судя по отдельным высказываниям, речь идет о каких-то действиях в горах. И там высадились неизвестные лица. Интересно! Надо попробовать выяснить, в чем дело… Профессиональный инстинкт сработал безотказно. Дрожа от страха и боясь шелохнуться, он доверился судьбе и обратился в слух…
— Что еще передавали пилоты? — чуть погодя раздался напряженный голос Растини.
— Утром они видели, как несколько военных вертолетов кружили над равниной. С какой целью — неизвестно. Но уже сам факт появления армейской авиации не может не насторожить. Неужто они что-то пронюхали? Но как?.. Подготовка проведена безукоризненно, загодя, в уединенном месте. И как теперь выяснить, что им стало известно? Мы оказались в дурацком положении, так как сами не знаем, чем всё закончилось… А может, утечка произошла сверху? Или ваш друг со свойственной ему самоуверенностью что-то прошляпил или недоглядел?
— Не говорите ерунды! Об этой операции знали всего несколько человек. Нет, причина в другом. Надо хорошенько пошевелить мозгами. И вы должны мне в этом помочь.
— Конечно же! О чем речь! Только сперва я займусь рацией. — Хаусман надел наушники и надолго затих.
Так прошло минут десять. Всё это время Растини, сцепив руки за спиной, с мрачным видом вышагивал по берегу. Его облик, голос, манера поведения выдавали человека властолюбивого, привыкшего распоряжаться и подчинять себе других, а примятый черный костюм, белая рубашка с галстуком и темные лакированные туфли свидетельствовали о том, что оказался он здесь случайно и без соответствующей подготовки.
Наконец, Хаусман рывком сорвал наушники и бросил их на корпус рации.
— Всё! Дальше ждать бесполезно. Надо сворачиваться и уносить ноги!
— Перестаньте скулить, черт бы вас побрал! Оставьте в покое рацию и рассказывайте всё как есть! — Растини окинул его неприязненным взглядом и остановился рядом, покачиваясь с пятки на носок.
— Что вас интересует прежде всего?
— Абсолютно всё! Я только вчера вернулся с того конца света и о вашей операции почти ничего не знаю.
Хаусман с силой провел волосатой пятерней по раскрасневшемуся лицу и, не отрывая глаз от земли, глухо заговорил:
— Мне стало известно, хоть это и не входит в мои обязанности, что минувшей ночью должен был проводиться какой-то хитроумный эксперимент, связанный со звездами. Об этом как-то вскользь упоминал тот, второй, который был со Сьеном. Ну а дальше мне не составило труда догадаться о настоящей цели приготовлений… — Он глотнул воздуха, прочистил горло и, с опаской поглядывая на грозного напарника, поспешил добавить: — Я знаю правила и не собираюсь лезть куда не надо. Наша группа должна была обеспечить негласность подготовительных работ и личную безопасность исполнителей. С этой задачей мы справились. А в том, что произошло, моей вины нет.
— Хватит оправдываться! — перебил его Растини. — Все мы виноваты, и об этом разговор впереди. Лучше скажите, на какое время был назначен эксперимент?
— Эти двое были не ахти как разговорчивы и с нами почти не общались. Но я вспоминаю, как один из них — не Сьен, а тот, второй — обмолвился, будто основная часть работы должна проводиться ночью так, чтобы луна и солнце не мешали чистоте эксперимента.
— Больше они ничего не говорили? — В голосе Растини пробились нотки заинтересованности. Он перестал раскачиваться и присел на трухлявый пень.
— Как же, говорили! Произносили какие-то мудреные слова, но я их не запомнил. Никого не подпускали к своим коробкам и при нас их не открывали.
— Что еще?
— Не знаю, как сказать, но… — Хаусман запнулся, будто со всего маху наскочил на столб.
— Ну, говорите же!
— Понимаете, господин Растини, я хотел бы поскорей закончить это дело, получить расчет и забыть те кошмарные дни.
— Вас что-то напугало?
— Если бы так! Всё оказалось гораздо хуже. Если б вам довелось пожить в той атмосфере, побыть в одной компании с напарником Сьена, ощутить на себе его взгляд, от которого до сих пор мороз по коже дерёт… О-о, тогда бы вы заговорили по-другому. Наши нервы были на пределе. Печать таинственности и зловещих предзнаменований лежала на всем, к чему бы они не прикасались, о чем бы не говорили! Там, где они появлялись, нависала жуткая пустота. Даже птицы замолкали и отворачивались цветы… Не знаю, как это выразить… За ними постоянно тянулся шлейф многозначительных недомолвок. Они ничего не говорили о своих делах, но их поведение было красноречивее слов. И это было самое страшное — видеть и не понимать!.. С той поры, как я узнал Сьена, он сильно изменился. Я видел, как в его глазах прячется дикий, непередаваемый ужас, который он пытался подавить спиртным. Особенно часто это бывало после их долгих уединений. Что там происходило — одному господу известно… а может, и самому сатане!.. В последние дни Сьен вообще не просыхал и, как мне кажется, уже тогда предчувствовал конец…
— В то, что вы рассказываете, трудно поверить. У Сьена вместо нервов трехдюймовые канаты. Недаром патрон держит его при себе.
— Но я не лгу!
— Ладно, не будем об этом. Вы уверены, что во время эксперимента в районе не было посторонних?
— В общем-то, да!
— Что значит — в общем?
Хаусман сморщился так, будто его схватил приступ зубной боли, и нехотя проговорил:
— Видите ли, господин Растини, летом в горах работали заготовители. Недавно их вывезли. Этот вопрос мы специально уточняли… Так вот, сегодня выяснилось, что один из них по совершенно непонятным причинам остался на своей делянке.
— Как остался? — Растини вскочил и снова забегал по песку. — Вы знаете, чем это вам грозит?
— Да! Знаю! — взорвался Хаусман. — Знаю и был уверен, что всё идет по плану! Разве я мог предполагать, что какому-то идиоту приспичит сидеть в лесу, в то время как остальные разъехались по домам?!
— Идиот вовсе не он, а вы сами! И вам еще придется объясняться по этому поводу с патроном! Как хотите, но сведения об этом субъекте должны быть собраны немедленно!
— Уже собрал, — сквозь зубы процедил Хаусман. — Его зовут Стив Гартнер. Живет здесь, в Гартенберге.
— Ну вы даете, Хаусман! — по-змеиному прошипел Растини. — Если этот тип что-то видел, он может рассказать другим.
— Понимаю, — исподлобья зыркнул на него Хаусман. — И так места не нахожу… потому и вас вызвал.
— Как обстановка в городе?
— Полная тишина. Никто ни о чем не догадывается. Военные тоже не появлялись… Как вы думаете, — в его голосе затеплилась надежда, — а может, ничего страшного не случилось и всё обойдется?
— Не обольщайтесь! — отрубил Растини и снова зафыркал. — В любом случае операция оказалась сорванной… Но не будем отвлекаться. Где вы остановились?
— В отеле «Танцующий лебедь» под видом заезжих негоциантов.
— Старайтесь не привлекать внимания. Они обязательно сюда нагрянут, и тогда у вас появится возможность что-нибудь разузнать. Я заночую в лесу, в машине. Окончательный план доработаем завтра. Думаю, в ближайшее время многое изменится… Кстати, как вы поддерживаете связь с вертолетом?
— Пилоты прослушивают меня в назначенные часы. Но выходить в эфир я разрешил только в исключительных случаях.
— Разумно. Завтра с утра вызывайте вертолет — попробуем провести разведку.
— Если погода позволит. Не нравятся мне эти тучи. Смотрите, как быстро они наступают. Если зарядят дожди с туманами — а здесь такое бывает — мы рискуем и вовсе застрять.
— Ладно, старина, не падайте духом, — голос Растини чуть смягчился. — Будем искать выход вместе. Ну и наделали вы шума своим вызовом! Я даже переодеться не успел — прямо в машину и сюда!
Хаусман пропустил мимо ушей его реплику и вновь вернулся к тому, что больше всего его волновало:
— Если там был взрыв, они наверняка погибли! Надо собирать манатки, предупредить людей и сматываться, пока в город не заявились фараоны.
— А что они вам сделают? Вы негоцианты, торгаши. Занимайтесь своими делами, ни во что не вмешивайтесь.
— Думаете, там одни дураки?
— Ерунда! С вас взятки гладки, если, конечно, сами не наделаете глупостей. Хуже другое… Если те двое остались живы и попали в лапы полиции, они могут заговорить. А этого нельзя допустить…
— Понятно, господин Растини. Будем думать… Но объясните, бога ради, что это был за эксперимент? Зачем понадобилось разыгрывать спектакль и даже составлять специальную инструкцию?
— Вы, кажется, забываете, где работаете! — жестко отрубил Растини. — Глупо, но приходится напоминать — у нас не задают лишних вопросов. Откровенно говоря, я не завидую вашей участи. Надо было видеть лицо патрона, когда ему передали сводку.
— Неужто сам патрон…
— Молчите и не перебивайте! — Глаза Растини вспыхнули яростью. — Если вам дорога шкура, никогда не произносите вслух, да и про себя тоже, никаких имен!
— Но я не собирался никого называть, — сделал попытку оправдаться Хаусман.
— Всё равно вы слишком болтливы! Лучше думайте о том, как исправить положение и выпутаться самому. Ха-ха-ха!.. — Растини похлопал его по плечу с видом палача, которому предстояло в следующую минуту отправить свою жертву на эшафот.
— Исправлять положение нам придется вместе, — не раздумывая, парировал Хаусман. — И не пытайтесь сделать из меня крайнего. Еще не известно, чья вина больше!..
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего! Говорить я больше не буду — спасибо за урок! А вот показать кое-что могу… — Он извлек со дна чемодана пухлую тетрадь в черном клеенчатом переплете и выставил ее перед собой как щит.
— Что это? — удивился Растини.
— Дневник. Эту тетрадь выронил тот, помоложе, когда в спешке выгружали его снаряжение. Я нашел ее в вертолете под сиденьем и спрятал подальше.
— Вы читали ее?
— Нет, только просмотрел. В ней много цифр, а я в них не смыслю. Но тетрадь эта не простая — тут меня не проведешь! И там такое имеется… Как знать, может найдется человек, который по достоинству оценит стоимость этих бумаг.
— Считайте, что уже нашелся, — изменил тон Растини. — Давайте ваш дневник. Для начала я должен ознакомиться с ним.
— Пожалуйста, — поколебавшись, ответил Хаусман и передал тетрадь.
Какое-то время Растини молча листал сплошь исписанные листы. Потом настороженно вскинул брови 
— Здесь фотографии. Откуда они?
Вместо ответа Хаусман издал нечленораздельный звук и тупо мотнул головой.
— Постойте! — вдруг изумленно выдохнул Растини. — Да ведь это же Сьен!.. В таком виде?! Он что — пьян?
Хаусман по-прежнему молчал и только следил за реакцией старшего компаньона, изображая собой некую помесь ежа и ехидны.
— Просто глазам не верю! — Растини был поражен до крайности. — Вам же категорически запрещалось сниматься!
В ответ раздался мелкий дребезжащий смех.
— Чему вы радуетесь, разрази вас гром! Лучше взгляните сюда! Тут красуется и ваша физиономия!
— Точно, — ткнув пальцем в одну из фотографий, выдавил Хаусман и вновь зашелся в приступе бессмысленного смеха.
— Прекратите истерику! — Растини схватил его за шиворот и стал трясти, как недоумок погремушку. — Говорите, каким образом фотографии попали к вам и кто их изготовил?
— Это всё он!
— Кто?
— Альбинос!
— Вы уверены? — Растини разжал пальцы, и Хаусман грузно осел в траву.
— Еще бы! Они лежали между страницами, и я сразу обратил на них внимание.
— Дьявол! Сущий дьявол! Выходит, он обвел нас вокруг пальца!
Растини ухватился за пень, на котором до этого сидел, с такой силой, словно хотел своротить его, но после неудачной попытки внезапно успокоился.
— Я удваиваю ваш гонорар и покупаю эти записи, — вкрадчивым голосом сказал он. — Но при одном условии. Ни одна душа не должна знать о находке. Даже те двое — если вернутся…
— Вы верите в чудеса?
— Если сказать честно, я вообще ни во что не верю! Но это так, к слову… И запомните впредь — вы ничего не находили. И мне не передавали. Ясно?
— Как не понять! Это совершенно меняет дело.
— Вы умный человек. Я это сразу понял. Наша фирма занимается отнюдь не благотворительной деятельностью, поэтому и работает в ней лишь тот, кто умеет держать язык за зубами. — Растини свернул дневник и сунул его в карман пиджака. — В свое время мне рекомендовали вас как толкового специалиста, — голос его окончательно смягчился. — Хотелось, чтобы и дальше это мнение всемерно укреплялось.
— Благодарю вас.
— Да, Хаусман, именно так! И я рад, что не ошибся в вас… Похоже, патрон придает этому эксперименту исключительное значение, хотя, по правде говоря, я знаю о нем не больше вашего. Кроме него в детали посвящены лишь двое: Сьен и какой-то недавно появившийся субъект, судя по всему, тот самый альбинос, о котором вы говорили. Оба они остались там!
Одурев от неподвижности, Стефан стал растирать затекшую ногу. От неосторожного движения удилище плюхнулось в воду. Стефан похолодел и, едва не лишившись чувств, приготовился к самому худшему…

17 

Внешне всё оставалось так же, как и полчаса назад. Лишь промозглый ветер снова бесчинствовал на узких улочках, морщил крупной рябью воду в лужах и залихватски свистел в проводах. Настроение было под стать погоде. Не успев начать, Мелвин уже проигрывал с сокрушительным счетом. Инициативой владел противник: хитрый, дерзкий, прекрасно осведомленный. С какой стороны подступиться? Откуда ждать следующего удара? Чувствовать себя в роли выслеживаемой добычи было тошно, а главное, непривычно. В основном засады, погони устраивал он сам, широко и с выдумкой используя существующие для этих целей приемы. Но на этот раз всё оборачивалось по-другому. В случае с исчезновением Джесси, не говоря уже об остальном, проступал новый, нестандартный почерк. Действовали смело и наверняка. А он, вместо того, чтобы сразу по прибытии заняться проверкой жильцов, увлеченно прорабатывал пустые версии с ученой начинкой и бездумно принимал желаемое за действительность… Так промахнуться!.. Он готов был взвыть от досады. Многое теперь не вернуть. А так хотелось бы заново прожить несколько последних часов!.. Нет, он не успокаивал себя, не искал оправданий. Он должен… нет, просто обязан был всё предусмотреть. И эта установка не требовала корректив… Но с другой стороны, он многое узнал. И пусть это было лишь начало, но теперь хотя бы определился стог, где предстояло искать иголку. А это уже немало. Правда, по-прежнему смущали призраки или как там их еще назвать. Но он ничуть не сомневался, что и этому найдется объяснение.
С быстрого шага Мелвин перешел на бег. Сохранять инкогнито дальше не имело смысла. Игра в прятки закончилась.
Патрульная машина стояла на месте. У входа никого не было. На столбе, под плоским, изъеденным ржавчиной отражателем, одиноко раскачивался фонарь.
Он рванул дверь, ожидая увидеть изнывающего от безделья сержанта-меломана, и приготовился учинить ему разнос, но, ворвавшись в помещение, застыл как вкопанный, проглотив готовые было сорваться слова.
За перегородкой в углу, привалившись к спинке стула, сидел незнакомый ему человек с окровавленной головой. С грязной измятой одежды стекала такая же грязная вода и ручейками разбегалась по полу. Его глаза были закрыты; на лице застыло выражение усталости и боли.
Рядом, обрабатывая рану, хлопотал сержант. В воздухе стоял резкий запах нашатыря и йода.
Стук двери вывел незнакомца из забытья. Он вздрогнул и разлепил веки. На вид ему было лет двадцать пять. Одет скромно, но так, что в кажущейся простоте угадывалось веяние моды. Короткие русые волосы, мокрые и грязные, скорей напоминали клок свалявшейся пакли. На висках и впавших щеках отпечатались потеки засохшей крови.
— Немедленно вызовите господина Портера! — без долгих вступлений приказал Мелвин и уставился на гостя.
— Уже звонил! — вскинулся дежурный. — Должен быть с минуты на минуту.
Мелвин подошел ближе и, глядя в упор на пострадавшего, резко спросил:
— Кто вы такой и как здесь оказались?
Тот страдальчески сморщился и тихо ответил:
— Я буду говорить только с начальником полиции или с лицом, которое его представляет.
Сержант ухмыльнулся.
— Представляете, господин инспектор, то же самое он сказал и мне.
— Да поймите вы! — простонал парень. — Дело крайне важное и не терпит отлагательства! Смерть уже настигла нескольких человек, а жизнь других находится в опасности. Я сам стал жертвой нападения и лишь благодаря случайности остался жив!
Время летело с катастрофической быстротой. Мелвин уже интуитивно нащупывал связь между появлением ночного гостя и свалившимися на него несчастьями.
— Послушайте, молодой человек, — как можно мягче сказал он, — вам нет смысла дожидаться господина Портера. Я инспектор Хесли из отдела службы безопасности. Направлен сюда для выяснения обстоятельств одного загадочного происшествия.
Последние слова попали в цель. Парень заколебался, хотя было видно, что сомнения не оставили его.
— Вы… действительно оттуда?..
— Да.
— А где вы остановились?
— В «Танцующем лебеде».
— С вами еще трое?
Мелвин ответил испытующим взглядом и насторожился…

18 

— Что это? — вздрогнув от неожиданности, спросил Растини.
— Похоже, лягушки перед дождем разыгрались, — равнодушно ответил Хаусман.
— Довольно! — В голосе Растини послышались нетерпеливые нотки. — Сворачивайте рацию. Я устал. Как-никак пятьсот миль — не шутка! Сколько у вас людей?
— Со мной четверо.
— Организуйте круглосуточное дежурство. Возьмите под контроль подъездные пути.
— Ясно! — ответил Хаусман и стал сматывать антенну. — Я так всё устрою, что и муха не пролетит незамеченной.
Не успев отойти от совершённой оплошности, Стефан лихорадочно соображал, как вести себя дальше. Что предпринять? Какой избрать выход? Можно тихо пересидеть и затем беспрепятственно уйти. Но тогда он не узнает, чем закончилась эта встреча и какие из нее вытекают последствия. В том, что здесь разворачивается какая-то темная история, он уже не сомневался.
За спиной затрещали кусты и послышались удаляющиеся шаги. Как бы там ни было, но он должен выведать планы незнакомцев.
Выждав для верности несколько минут, Стефан слез в воду и, осторожно ступая по камышовым остям, выбрался на сухое. Главное — перехватить их на автотрассе. Единственный выход — по берегу и далее через лес. Напрямую до трассы — около километра. В обход — раза в два больше. Они, должно быть, идут медленно… разговаривают. Если бегом, вполне можно уложиться…
Он снова прислушался и тут обратил внимание на странный вибрирующий звук, чем-то напоминающий мелодичный свист. Взгляд скользнул по ветвям сомкнувшихся деревьев и наткнулся на прозрачную тень, чем-то смахивающую на контур человеческого тела. Стефан даже присел от неожиданности и собрался было со всех ног ретироваться, но, присмотревшись, успокоился, решив, что это игра света. Времени на раздумья не оставалось. Таинственные злоумышленники в любой момент могли скрыться.
Забыв обо всем, он рванул с места и, цепляясь босыми ногами за переплетенные стебли, помчался по узкой, теряющейся в густых зарослях тропинке. Вот бы где пригодились забытые на берегу туфли… Несколько раз он споткнулся о выступающие из-под земли корни и лишь чудом удержал равновесие. Сцепив от боли зубы, он старался ни о чем не думать и боялся только одного — как бы не сбить раньше времени дыхание. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по рукам, но он не сбавлял скорости и видел перед собой только ускользающую из-под ног дорожку… «Хватит! Пора сворачивать!» Подчиняясь внутренней команде, Стефан нырнул в раздавшиеся кусты. Извиваясь всем телом, он старался так лавировать между деревьями, чтобы как можно меньше шуметь. Многое сейчас зависело от его ловкости и умения выдерживать заданную ориентировку. Бежал почти вслепую, пригибая голову и прикрывая лицо от подстерегающих отовсюду ударов.
Но вот впереди мелькнул просвет. Выбиваясь из сил, он достиг кромки леса и в изнеможении упал в траву.
Парной дух разогретой за день земли шибанул в слипшиеся ноздри и вмиг успокоил. Немного отлежавшись, он приподнял голову и посмотрел по сторонам. Дорога была пуста. Он подполз к обочине и затаился.
Ждать пришлось недолго. Вскоре на шоссе появились две далекие фигуры. Из-за боязни обнаружить себя Стефан не рассчитал дистанции. С такого расстояния ни лиц, ни деталей одежды не различить.
Незнакомцы немного постояли и опять исчезли. Чуть погодя раздался шум заводящегося мотора. На дорогу выползла машина. Она развернулась и, стремительно набирая скорость, промчалась мимо Стефана. Это был шикарный «феррари» шоколадного цвета с номерами, залепленными грязью. За рулем сидел человек в черном костюме. Второго пассажира разглядеть не удалось.
Проводив автомобиль расстроенным взглядом, Стефан поднялся и вытер со лба пот. Потом осмотрел себя. Что и говорить! Вид его оставлял желать лучшего: ноги разбиты в кровь, рубаха перепачкана, руки исцарапаны. Прихрамывая, с частыми остановками, он отправился назад.
На берегу всё было как прежде. Стеной вставали камыши; чуть слышно плескалась вода, а рядом с помостом плавало брошенное впопыхах удилище. Он смотал снасти, умылся теплой, отдающей тиной водой, вычистил как мог одежду и собрался уходить. Но тут ему пришла в голову мысль осмотреть место, где останавливались неизвестные. Путем несложных расчетов выяснилось, что они должны были находиться неподалеку от спускающегося к реке овражка.
Внезапно его внимание опять привлек свист. Он вышел на край примыкающей к берегу поляны и остолбенел.
Под одной из берез в состоянии полной отрешенности сидели два человека. От их застывших фигур, веяло каким-то могильным равнодушием или, как потом Стефан определит для себя, — страшным нечеловеческим покоем.
Он подался вперед и изумился еще больше. Силуэты слабо просвечивали, так, будто были изготовлены из полупрозрачного цветного стекла. Одежда и волосы глянцево блестели. В лицах угадывалась некоторая незавершенность. Пропорции тел нарушены; овалоидные головы; вывернутые суставы; ладони, торчком упирающиеся в бедра…
Желая удостовериться, что не спит, Стефан протянул руку и коснулся груди человека в сером свитере. Рука прошла сквозь тело, не встретив преграды. Теперь, замирая от ужаса, он уставился на место исчезнувшей кисти. Рука, пронзаемая тысячью невидимых иголок, наливалась тяжестью, немела. Выражение лиц у сидевших не изменилось. Остановившиеся зрачки по-прежнему смотрели в одну, только им видимую цель.
Это было настолько неожиданно, что Стефан сам замер. И если бы в это время рядом находился посторонний, он наверняка принял бы всех троих за странствующих актеров, репетирующих под деревом единую монументальную сцену.
Но вот очертания истуканов стали бледнеть. По лицам, утратившим блеск, пробежали тени; кожа сморщилась, увяла, и на ней рельефно выступил сетчатый рисунок пор. Оба силуэта одновременно сдвинулись и чуть осели, как это бывает с надувными куклами, когда из них выпускают воздух. Цвета поблекли, контуры размазались. Еще несколько секунд — и странные призраки превратились в два белесых облачка, которые сошлись краями и вслед за тем исчезли.
Оглушенный случившимся, Стефан стоял и смотрел на свою руку, которая только сейчас была внутри бесплотного оборотня.
— И как это прикажете понимать? — спросил он себя вслух. — Сон наяву?.. Мираж?.. А может, горячка на почве чрезмерного самоуглубления?..
От разноречивых мыслей голова перестала соображать. Он опустился на корточки и ощупал прелую подстилку, на которой сидели те двое… растворившиеся. Потом подумал, что своими действиями напоминает обезьяну, у которой, на потеху зрителям, выдергивают из-под носа апельсин, а та в поисках ускользнувшего лакомства усердно перетряхивает клетку.
«Кто же здесь был? И был ли вообще?..» Он сел и надолго задумался. «Неужто померещилось?.. А разговор?..» Он же явственно слышал разговор и хоть сейчас готов передать его слово в слово. Слуховая и зрительная галлюцинации одновременно? А машина? Тоже плод воображения? Но она промчалась так близко, что обдала его ветром и выхлопными газами. И в ней, надо думать, сидели живые люди. Но кем же тогда были эти?.. Один вроде как смахивал на водителя — тоже в костюме… Белая рубашка с галстуком выглядят здесь примерно так же, как травяная юбка на Флэшинг-Роуд… Двойники?.. Какие-то бестелесные копии?.. Его даже замутило от подобной мысли.
Он вспомнил, как однажды Дорис затащила его на выставку голографических картин. Выставка тогда наделала много шума. Голограммы изображали местных знаменитостей, снятых в полный рост. Ощущение объемности фотографий было полным. Их можно было рассматривать не только спереди или сбоку, но и сзади. Внешне они ничем не отличались от искусных, выполненных в цвете изваяний, хотя на самом деле являлись лишь оптическим обманом.
Эти фигуры тоже походили на голографические изображения. Правда, поблизости не было приспособлений для их воспроизведения, а позы и выражения лиц мало соответствовали нормальному человеческому облику. Это же типичные экспонаты из галереи ужасов!.. И потом, почему они просвечивали? Хотя это не самое главное. Звук! Да-да! Ему вспомнился мелодичный свист, исходивший, похоже, от головы того… в свитере. И он пропал вместе с ним. Нет, здесь определенно есть взаимосвязь…
Неожиданно ему показалось, что сзади кто-то стоит и пристально разглядывает его затылок. Он резко оглянулся: «Фу ты, черт! Никого!.. Но что это было — оптический обман? И опять нет. Никакого обмана… В разговоре упоминался какой-то эксперимент, и кажется, он прошел неудачно…» 
Внезапно сознание обожгла еще одна мысль: «Стив Гартнер! Дядюшка Стив!.. Он был там и, возможно, всё видел! Но жив ли он? И как ему помочь? Тетушка Дэзи! Она же ничего не знает!..» 
Подумав о тетушке Дэзи, он вспомнил, как любит она поболтать со всяким, первым попавшимся. И тут понял, что, избрав местом обитания дом Гартнеров, сам оказался или скоро окажется в поле зрения «негоциантов». Вне всяких сомнений, Растини — это тот, кто в костюме. Главное — запомнить приметы обоих «призраков». Если они соответствуют оригиналам — а в этом Стефан уже не сомневался, — найти их будет нетрудно. А сейчас лучше молчать…
Незаметно подкрались сумерки. Небо затянули облака. Стефан отыскал удочку, собрал вещи и побрел в сторону дома.
Он уже не видел, как из овражка выпорхнул верткий кулик и, подсев к воде, стал выискивать скрывавшихся в водорослях личинок. Но вот чем-то обеспокоенный он перелетел на травяную кочку, склонил на крыло носатую голову и настороженно затих. Из-за камышей, где одиноко высился рыбацкий помост, донесся вибрирующий свист с мягкими певучими переливами. Вокруг не было ни души. Ни один шорох не вызывал беспокойства. Какое-то время кулик прислушивался к новому звуку, выжидал. Потом успокоился, тоненько пискнул и как ни в чем не бывало соскочил на мокрый песок…

19 

Стефан поднялся в свою комнату незамеченным. На столе сиротливо стояла пишущая машинка. Стефан взглянул на свое рабочее место, отметил царивший там беспорядок и равнодушно отвернулся. Работать не хотелось. Он попытался вернуть прежний настрой, однако новые переживания овладели им.
Для начала надо было восстановить приметы обоих собеседников. Итак, невысокий (судя по всему, Растини) — сухощавый брюнет, скорей всего итальянец, волосы вьющиеся, стрижка аккуратная, холеное лицо с резко выступающими скулами, глаза карие, нос тонкий, прямой, возраст около сорока или чуть больше… Что еще?.. Кажется, всё! Второй — высокий упитанный блондин, лицо крупное с массивным раздвоенным подбородком, нос приплюснутый, глаза светлые, кажется, голубые. Возраст примерно тот же, одет в серый свитер и коричневые брюки…
По крыше забарабанил дождь. Стефан прикрыл жалюзи… Пойти в полицию и всё рассказать?! А что это даст?
За дверью послышались шаги. В комнату вошла тетушка Дэзи. Стефан стал осторожно расспрашивать, с кем она сегодня виделась. Да! С утра заходили два симпатичных молодых человека, которые разыскивали подгулявшего с прошлого дня приятеля. Она сказала, что кроме детей и постояльца в доме никого нет. Молодые люди понравились ей. Они многим интересовались и многое рассказывали о себе. При случае она с удовольствием согласилась бы держать таких воспитанных квартирантов.
Стефан с кислой миной слушал и механически кивал. Всё ясно!.. Они провели разведку. Но вряд ли его в чем подозревают.
Дождь хлестал уже в полную силу. Стефан попросил у тетушки Дэзи плащ, объяснив, что хотел бы перед сном прогуляться.
Отыскать отель не составило труда. В полутемном холле никого не было. Стефан прошел в бар и остановился у стойки, заставленной рядами разнокалиберных бутылок. За ней хлопотал хозяин.
В зале сидели десятка два посетителей. Большинство из них, судя по мокрой одежде, пришли недавно.
При его появлении на какое-то мгновенье воцарилась тишина. Стефан поздоровался, вопросительно глянул на хозяина и показал на свой плащ, с которого ручьями стекала вода. Тот ничего не сказал и кивнул в сторону вешалки, где уже сушились несколько зонтов и накидок.
Он заказал пару пива и устроился за дальним столиком в обществе двух седовласых старцев, которые потягивали виски и дымили сигарами. О нем тут же забыли, предоставив возможность самому искать собеседников и развлечений. Большую часть публики составляли местные завсегдатаи. Они громко переговаривались, переходили от стола к столу, угощали и принимали ответные угощения. Были и приезжие. Но те держались особняком.
У противоположной стены расположились двое мужчин средних лет. На первый взгляд — ничего примечательного. Но именно на них Стефан сконцентрировал внимание.
Оба были ему незнакомы. Во внешности и одежде ничего запоминающегося. Оба подходили под описание тетушки Дэзи, хотя с ее слов представлялись моложе.
Кажется, слова Хаусмана подтверждались. Отель взят под наблюдение. Стефан подул на иззябшие пальцы, раскрыл кем-то забытый журнал и принялся неспешно его просматривать. От пива слегка закружилась голова и спало напряжение.
Тогда на берегу Хаусман говорил, будто в горах появились военные. Вот бы узнать, что они там делают!.. В городе, похоже, не догадываются о том, что готовится или уже произошло. Почему? Случись что серьезное, городские власти не стали бы тянуть. Значит, ничего страшного? Но Хаусман и Растини были сильно взбудоражены, причем настолько, что готовы прикончить любого, кто окажется замешан в каких-то тайных, даже им не понятных делах…
А может, всё это вздор? И тайны вовсе нет?.. Но перед глазами снова встали застывшие в угрюмой отрешенности фигуры…
Хозяин, несмотря на занятость, не упускал случая перекинуться парой-другой слов с двумя подозрительными типами. Похоже, между ними установились приятельские отношения. Нетрудно догадаться — эти постояльцы не скупились и щедро оплачивали гостеприимство.
Стефан вынырнул из глубин полурасслабленного созерцания и переключился на прежнюю тему: «Хаусман говорил что-то о луне и солнце… Ах да! Эксперимент был назначен на такое время, чтобы не мешало ни то, ни другое. Значит, ночь, тем более безлунная, выбрана не случайно. Луна и солнце могли повлиять на опыты, затруднить, а то и вовсе сделать невозможными какие-то астрономические наблюдения, замеры или связанные с ними расчеты. А что дальше? Какая связь между этими предпосылками? Наблюдения, которые закончились взрывом… Расчеты, из-за которых в опасности человеческие жизни… Что может связывать наше светило и луну с тем, что стряслось минувшей ночью? И даже не связывает, а наоборот, разъединяет, требует непременного их отсутствия». О псевдопризраках он старался не думать, дабы окончательно не впасть в прострацию. Кто мог бы объяснить смысл производимого исследования или указать причины, повлекшие потерю контроля над загадочным экспериментом?.. Он понимал, что занялся решением непосильной задачи, и в то же время не хотел отступать.
Его внимание привлек гул вертолета. В зале притихли.
В такую погоду по пустякам не летали. Похоже, это поняли и люди Хаусмана. Обменявшись быстрыми взглядами, они склонились над столом и стали переговариваться. Потом один подозвал хозяина, отдал ему короткое распоряжение, после чего поднялся и, не оглядываясь, вышел. Второй остался. Вытряхнул из пачки сигарету, неторопливо закурил и, придав лицу выражение тусклого безразличия, стал разглядывать публику.
Звук возник со стороны Охонгаса. Но это ни о чем не говорило. Хаусман мог вызвать свой экипаж. Стефан не знал, чем закончился его разговор с Растини, и не мог предугадать их дальнейших действий. Если они попытаются улизнуть, ничего не останется, как идти в полицию и, несмотря на нелепость положения, рассказывать свою невероятную историю.
Утихший было шум винтов возобновился. Проследив по звуку направление, Стефан догадался, что после кратковременной посадки вертолет направился в ту же сторону, откуда прилетел.
«Это не люди Хаусмана! — сделал он вывод. — С какой стати им возвращаться ночью на горную стоянку, зная, что неподалеку разместились армейские части?..» 
Дзинькнул колокольчик. Хозяин, который возился у мойки, будто нюхом почуял, что поздние гости не из числа обычных клиентов, потому как оставил посуду и вышел в холл.
Отсутствовал он около четверти часа, а когда вернулся, от ближнего стола раздался возглас:
— Эй, Фернандес! Кого там принесло? Опять бродяга Паркинс приходил выпрашивать стаканчик? Пропусти его! В такую погоду и самому господу богу не грех промочить горло.
В ответ грянул смех.
— Нет, Фред! — отозвался хозяин. — Прилетели какие-то туристы. Попросились переночевать. Говорят, в дороге у них сломалась машина, а тут подвернулся случайный вертолет. Обычная история с любителями-недотепами.
— Сколько их?
— Трое мужчин и женщина.
— Женщина, говоришь? Это интересно! — В зале опять засмеялись. — И наверное, молодая?
— Представь себе, да! И довольно смазливая.
— Если так, зови их сюда! Мы хотели бы взглянуть на последних туристов сезона.
— Вряд ли что из этого выйдет! — Фернандес тоже засмеялся. — Я предлагал, но они отказались. Просили до утра не беспокоить.
Известие о туристах вызвало разочарование. Уповать на то, что всё само собой образуется, больше не приходилось. Если с ними женщина, тогда точно — случайные люди…
Время поджимало. Надо было на что-то решаться. Но вот дверь распахнулась, и Стефан похолодел. Сердце бешено сорвалось с места и запрыгало как в конвульсиях… На пороге стоял один из тех, кого он видел на берегу. Та же фигура, одежда, лицо. «Хаусман!.. — догадался он. — Зловещий призрак, оживший во плоти!» 
«Негоциант» направился к скучавшему в одиночестве партнеру. Завидев его, тот вяло махнул рукой. Хаусман уселся, наклонился к напарнику и стал что-то наговаривать ему на ухо. Стефан продолжал исподтишка наблюдать и заметил, как исчезла хмельная расслабленность в поведении помощника Хаусмана. Он подобрался; лицо сделалось настороженным, злым.
Между тем Фернандес возился с ужином для вновь прибывших. Заметив это, Хаусман подозвал его и, обняв за плечи, усадил за стол. Все трое выпили, после чего между ними завязались переговоры.
Стефан не слышал ни одного слова, но чутье подсказало — они расспрашивают о новых постояльцах. Фернандес не скупился на жесты, и это помогло понять — гости поселились в отдельных комнатах на разных этажах. Видимо, то же интересовало и Хаусмана. Он извлек из бумажника несколько купюр и вложил их в руку Фернандеса. После этого все встали и вышли.
«Наконец-то! — облегченно вздохнул Стефан. — Теперь надо спокойно, без помех выяснить всё, что касается этих липовых торгашей».
Дождавшись возвращения хозяина, он подошел к стойке и завел с ним беседу. Чуть погодя он уже знал, что господин Ренгольд (так назвал себя Хаусман) с партнерами представляют крупную фирму по заготовке древесины. Кроме них в гостинице проживают восемь человек. Только что заявились еще четверо. Назвались туристами, а там черт разберет, кто они такие. Его дело сторона — лишь бы вели себя прилично да платили за постой. Только не похожи они на странствующих отпускников. Наметанный глаз и цепкий ум Фернандеса действовали безотказно, и Стефан стал опасаться, как бы самому не попасть впросак, не опростоволоситься перед этим бесхитростным на вид человеком, с уст которого не сходила медоточивая, будто приклеенная улыбка.
Разгулявшаяся фантазия вновь воспроизвела недавнюю жуткую сцену. Только теперь, рядом с призраками Растини и Хаусмана, почему-то оказалась тучная фигура Фернандеса. Тяжелый исподлобья взгляд. Глубокие провалы пустых глазниц. Зияющий оскал открытых десен с желтыми, вкось посаженными зубами. Все трое стояли обнявшись, тесной кучкой, как бы олицетворяя собой торжество безумия, проникшего как червоточина в его затуманенный мозг…
Не в силах бороться с наваждением, Стефан ухватил со стойки стакан, наполнил его из первой попавшейся бутылки и залпом опорожнил.
Хмель ударил в голову. Навязчивые картины пропали. Он отдышался и, вцепившись как клещ в Фернандеса, продолжил расспросы. Как и следовало ожидать, предположения подтвердились. Хаусман проверял приезжих. И еще одну интересную подробность узнал Стефан. В числе прибывшей четверки были: ученый — профессор — и какой-то доктор. Фернандес слышал, как в обращении между ними назывались эти слова. Третья, как известно, женщина. Кто четвертый? Странная компания. И появились странно. Что привело их в Гартенберг? Откуда взялся вертолет? Стефан понял: эти же, и не только эти вопросы терзают сейчас и Хаусмана.
Прилив бодрости, вызванный спиртным, быстро прошел. Голова стала пустой и одновременно тяжелой. Потянуло на воздух…
Закутавшись в плащ, он шагнул в чернильную темноту, перешел на противоположную сторону улицы и там остановился. В отеле светились несколько окон. Где-то за ними скрывались по-прежнему недоступные гости. Как быть дальше?.. Издалека ничего не различить. Подобраться ближе? Но он не знает, кто и где в данный момент находится. Возвращаться домой? Обидно уходить, не выяснив всё до конца…
Пребывая в нерешительности, Стефан прикинул расстояние до стены. Оно составляло около тридцати метров, причем половина приходилась на палисадник. Затем наметил путь до ближайшего освещенного окна и прикинул возможность скрытного отступления. Довольно! Не хватало попасться кому на глаза!..
На крыльцо выскользнула тень, и Стефан узнал в ней Хаусмана. Крадучись, тот проследовал вдоль дома и скрылся за углом.
Подчиняясь всё тому же журналистскому инстинкту, Стефан пересек улицу, перемахнул через забор. Но тут хлопнула входная дверь. Стефан отскочил, пробежал несколько шагов по раскисшей земле и притаился за развесистым кустом.
Это был напарник Хаусмана. Он бесшумно спустился с крыльца, остановился возле угла. Стефан закаменел, в очередной раз проклиная себя за необдуманные действия. Расстояние до незнакомца не превышало трех метров, любое неосторожное движение могло обернуться бедой.
Человек стоял, набычив голову. Он держал руки в карманах брюк, всем видом напоминая зверя, готового мгновенно выпрямиться, метнуться, ударить. Мохнатые кисти хризантем метались из стороны в сторону, рассеивая тем самым внимание неожиданно появившегося стража. Это в какой-то мере облегчало положение Стефана. Он даже подумал, что в безветренную погоду он бы не выдержал и обязательно себя чем-то выдал.
Ожидание тянулось бесконечно. Стефану было совершенно не ясно, с какой целью затаился «негоциант» и куда подевался Хаусман. По улице, расплескивая лужи, прошлепал запоздалый пешеход. Вдали, вторя ветру, завыла собака.
Но вот фигура дрогнула и зашевелилась. Рядом, будто из-под земли, вырос Хаусман.
— Всё в порядке, Эл! — раздался его приглушенный голос. — Я обошел дом — вокруг ни души! Теперь смотри — как бы сюда кто сдуру не сунулся.
Напарник Хаусмана выругался и сердито прошипел:
— Хотел бы я знать, какому остолопу взбредет таскаться по такой грязище?!
— Ладно! Меньше слов — больше дела! Стань неподалеку. Деревья обзору не мешают — я проверил.
— Хорошо! А как ты?
— Я хочу послушать, о чем воркуют эти залетные голуби. По словам Фернандеса, они собрались вместе. Он почти убедил меня, что они не те, за кого себя выдают.
— Тогда действуй!
— Постой! Помоги открыть створки. Только тихо!
Они подкрались к одному из окон, поковырялись там, после чего Эл растворился во мраке.
Стефан понял, что снова угодил в ловушку. Теперь, что бы ни случилось, он должен оставаться на месте. Поглядывая из-за куста на ни о чем не подозревающего Хаусмана, который по-паучьи взгромоздился на крохотный уступ в обвязке фундамента и, вцепившись руками в подоконник, приник к стеклу, он испытывал странное чувство раздвоенности и уже не отличал реальности от вымысла. «А что, если они и в самом деле являют собой живое воплощение неуемной фантазии творителей всякого рода спиритических опытов?.. Удрав от своих создателей и получив таким образом свободу, они разгуливают по свету и, пользуясь свойственной им всепроникающей способностью, устраивают всякие мерзости под кладбищенское завывание ветра…» Эта несуразная мысль вполне готова была принять форму обоснованной аксиомы, хотя и гонимой здравым смыслом, но тем не менее готовой целиком поглотить, подчинить несуществующей и вместе с тем однозначной доказательностью. А ведь в самом деле, свойственно ли человеку как разумному существу — гоминиду  — повиснуть вот так, по-бесовски, чуть ли не вверх ногами на чужом подоконнике и в сладостном упоении подслушивать или подсматривать сквозь неплотно задернутую штору?.. А как иначе, если не происками дьявола можно объяснить тот факт, что он, Стефан Циммер, вопреки желанию и воле, оказался втянутым в авантюру, в которой ему отведена неприглядная роль двойного соглядатая. Неужели он, принимая искусную игру за правду, со всем усердием участвует в каком-то непотребном лицедействе, в спектакле для одного зрителя, являющегося одновременно и актером-исполнителем?.. Эти хаусманы и другие, им под стать, могут всё: исчезать бесследно, раздваиваться, находиться одновременно в разных местах, устраивать дурацкие псевдоэксперименты. Он приехал сюда работать. А что вышло? Рукопись — он и думать о ней забыл — валяется пачкой истрепанной бумаги, брошена без присмотра и разве что не растоптана ногами. А где настроение, творческие планы?.. Всё пошло прахом, исчезло, растворилось… Остался лишь горячечный туман, азарт бессмысленной погони, возможно, тоже внушенный со стороны. Посмотрела бы Дорис, чем он тут занимается… Подглядывать за теми, кто в свою очередь подглядывает за другими, — вдвойне унизительно. А вдруг за ним наблюдают тоже?.. Раньше Стефан об этом не подумал. «Нет, в самом деле хватит! Надо уходить, пока цел, и сообщить обо всем властям. Пусть разбираются…» 
От окна отделилась тень. Раздался тихий свист, и тут же поблизости зашуршали листья.
— Вызывал? — донесся из темноты невидимый голос. — Что случилось?
— Беда, Эл! Всё пропало! Эти люди оттуда. Тайны больше нет! Произошел какой-то чудовищный взрыв. Я слышал такое, что глаза на лоб лезли. Но главное не в этом! Тот, кто остановился в семнадцатом номере, кажется, из полиции. Остальные называют его инспектором. Они за что-то зацепились, но про нас, похоже, не знают. Строят теории и гадают, отчего произошел взрыв.
— Иесус Мария! И тебе удалось это выяснить? — последовал торопливый вопрос.
— В том-то и дело, что нет! Во-первых, плохо слышно. Не все слова удается разобрать. А во-вторых, они сами ничего не знают. Болтают всякую ерунду о каких-то вулканах, метеоритах. Но хуже другое. В зоне действия взрыва обнаружена радиация. Наверное, поэтому и вызвали войска.
— Проклятье! Надо сматываться, пока полиция не вспомнила о нас.
— Подожди, успеется! Будем продолжать. Сейчас ты…
В это время рванул ветер такой силы, что Стефан едва удержался на ногах. Полы плаща задрались кверху, раздулись парусом и грозили вырваться из рук. Мокрые ветки больно хлестнули по лицу, но он из боязни выдать себя не рискнул даже пошевелиться.
Когда немного поутихло, он открыл глаза и, напрягая зрение, стал вглядываться в темноту. Присмотревшись, вновь увидел Хаусмана, прильнувшего к окну. В освещенном проеме обозначились контуры его туловища и головы. А где второй? Утратив контроль за их перемещениями, он почувствовал себя еще более неуютно. Этому отморозку ничего не стоило затаиться рядом, а там… Боже милостивый, сон это или явь! То, что он услышал, превосходило мыслимые границы. Значит, правда!.. В горах произошла катастрофа, вызвавшая утечку радиации. Хаусман сильно напуган. Ясно, ни он, ни его сообщники не предполагали такого поворота и теперь не представляют, как быть дальше. Значит, ни о какой мистике не может быть речи.
Стефан окончательно поверил себе и немного приободрился: «Они сами попали в западню и не знают, как из нее выбраться…» 
От холода и неподвижности онемела спина. Стараясь согреться, он поочередно грел под рубахой руки, следил за окном и одновременно фиксировал боковым зрением любое шевеление в саду. «Радиация, взрыв. Черт возьми, это же очень серьезно! Выходит, в горах проводили испытание какого-то ядерного устройства… А люди Хаусмана обеспечивали прикрытие!» Запоздалое открытие ошеломило его. Ведь президент всенародно запретил проведение испытаний и дал гарантии соблюдения условий Договора… Стефан вспомнил заметку из «Континент Экспресс», которую не далее как два дня назад показывал ему Джо Хагер. Перед мысленным взором замелькали газетные заголовки, комментирующие последствия неминуемого скандала: НАРУШЕНИЕ УКАЗА ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ КОМИССИИ! РУКА МАФИИ НА ЯДЕРНОЙ КНОПКЕ! СРЫВ СОГЛАШЕНИЙ «МЕДОЯДРАГС»!.. Стефан задохнулся от волнения. Только сейчас он по-настоящему осознал глубину той пропасти, на краю которой все они оказались. Мафиози с атомной бомбой в руках! Что может быть ужаснее? Но концовка оказалась неожиданной для всех. Значит, взрыв не был предусмотрен… Да, есть над чем подумать. А какая связь между солнцем, луной и радиацией?.. Нет, здесь определенно есть какая-то несообразность, и объяснить ее удастся только после выхода на новых постояльцев… Растини с машиной остался в лесу. Хаусман, конечно, попытается с ним связаться. От Растини цепочка тянется к верхушке какой-то организации, силами которой, втайне от правительства, проводятся исследования, связанные с расщеплением атомного ядра… Проблема, о которой еще вчера он и думать не мог, вдруг представилась в таком неожиданном аспекте, развернулась в таких масштабах, что дух захватило.
Похоже, что причудливые гримасы судьбы на этот раз обернулись исключительной удачей! Такое выпадает раз в жизни, и то далеко не каждому. Право первой публикации должно принадлежать ему. Имя его прогремит на весь мир, и самые представительные издания будут бороться за право публиковать материалы, подписанные его именем…
А далее всё произошло почти мгновенно. Увлекшись сладостными думами, Стефан ослабил внимание, и этого оказалось достаточно, чтобы случилось непоправимое. У окна, где затаился Хаусман, наметилось движение. В ярко осветившемся квадрате возникла и тут же пропала женская фигура. Хаусман кошкой отпрыгнул в сторону и метнулся прямо к кусту, за которым укрывался Стефан. Тот хотел отступить, но запутался в полах плаща. Именно в этот момент на него налетел Хаусман, боднул головой в живот и, вскрикнув от неожиданности, опрокинулся вместе с ним наземь. Стефан хотел подняться, но получил сильнейший удар по ребрам. Прикрывая лицо, он откатился вбок, вскочил и сделал шаг вперед, пытаясь разглядеть в темноте противника. Но тут острая боль пронзила затылок. Земля качнулась и, стремительно набирая скорость, завертелась, слилась в пульсирующий круг с полыхающими на огненном фоне кроваво-красными разводами. Он почувствовал, как проваливается в ледяную пустоту, летит навстречу звездам, кружится вместе с ними в гигантском цветастом хороводе. Потом всё исчезло, и он погрузился в глубокий всепоглощающий мрак…

20 

Яркое полуденное солнце недвижимо висело в глубине иссушенного тропическим зноем неба. Палящие лучи жгли, вонзались раскаленными стрелами в зернистый, стерильно белый песок, сплошь устилающий пустынный, теряющийся за горизонтом пляж. Мириады песчинок, отполированные за долгие века до идеального блеска, отсортированные не ведающим устали прибоем, переливались будто перлы — каждая по-своему, преломляли и отражали солнечный свет, создавая вкупе бесконечно разнообразную и в то же время неуловимо тонкую игру лилейных оттенков. От моря, бескрайнего и неспокойного, шел крепкий соленый дух, в котором перемешивались запахи рыбы, мореного дерева, нагретого камня и еще чего-то такого, без чего неотделимо понятие простора и внутренней свободы. Изумрудно-прозрачные волны с мерным рокотом накатывали на берег. В лазурной вышине, высматривая добычу, реяли празднично разодетые чайки. Они взмывали к солнцу, срывались к воде и там сливались с мозаичной круговертью брызжущего, истекающего расплавленным серебром великолепия, приправленного игрой контрастных переходов: от изнуряющей духоты к бодрящей свежести прохладных вод, от надежности земной тверди к зыбкой неустойчивости морской пучины… Но что-то мешало дышать в полную грудь, и тягостный осадок лишал правдоподобия мечту, облеченную в оправу эфемерного совершенства…
Он с трудом разлепил глаза и уставился в кромешную тьму, не в силах понять, где находится и какие события предшествовали пробуждению. Забытье властно тянуло назад, укачивало, расслабляло, не разжимая цепких, многоруких объятий. Затекшее от неподвижности тело налилось тяжестью. Он попробовал подняться, но от боли чуть снова не провалился в пугающую бездну. Немного отлежавшись, собрался с духом и стал продираться сквозь дебри аберраций к действительности. Но где он? И почему вокруг такая темень?..
Осторожно, стараясь не делать резких движений, он приподнял руки и убедился, что может управлять ими. Пошевелил ногами. Опять зародилась боль и уже не отпускала. Понемногу напрягая мышцы, он сделал еще одну попытку встать, но тут силы вновь оставили его. Голова…
Звук собственного голоса окончательно разорвал путы беспамятства. Жив!.. — ударило как в колокол. Непослушные пальцы наткнулись на что-то твердое. Ощупал место вокруг себя: понял, что лежит на груде поленьев у стены бревенчатой постройки.
Какое-то время взор его бессмысленно блуждал в темноте, потом зацепился за край едва обозначенного под крышей оконца. Он снова напрягся и попробовал перевернуться со спины на бок. После нескольких попыток это удалось, но перед глазами опять заплясали разноцветные круги.
Чуть отдышавшись, он подтянул ноги к животу и стал потихоньку вставать. Поленница пришла в движение. Стиснув зубы и едва сдерживая слезы, он продолжал выпрямляться, страшась только одного — как бы снова не впасть в бесчувствие.
Наконец ему удалось сесть. Тошнота выворачивала внутренности; тело ныло как сплошная рана. Но самое главное — голова… К ней будто приложили кусок раскаленного железа и водили им, как утюгом.
— Ну и везет же тебе, Стефан! — прошептал он непослушными губами. — Доигрался?!
Рука потянулась к затылку и наткнулась на клок слипшихся волос. «Кровь… — подумалось как-то совсем безразлично. — Конечно же, запекшаяся кровь… Бедная Дорис! Не успев выйти замуж, ты чуть было не стала безутешной вдовой!» Как бы в подтверждение этой мысли перед глазами выплывал некролог, обведенный жирной траурной каймой, а в нем сообщалось о его скоропостижной кончине. И это вместо красочных, наполненных триумфом репортажей!..
Рана кровоточила. Стефан ощупал голову и убедился, что кость не пробита. Удар был сильным, но скользящим, и это, по всей видимости, спасло ему жизнь.
Намокший плащ закаменел, как гипсовый панцирь, и сковывал движения. Срывающимися пальцами он стал расстегивать скользкие от грязи пуговицы… Немного полегчало. Постепенно восстанавливалась координация.
Он собрал волю в кулак и двинулся к выходу. Каждый шаг давался с огромным трудом, каждое движение отзывалось дергающей болью в голове. Ворота со скрипом разошлись и уперлись в расхлябанную землю. Невдалеке угадывались смазанные контуры отеля. Обширный двор… хозяйственные постройки… Но как он оказался с тыльной стороны дома? И где находится сейчас?.. Похоже, это сарай, который используется под дрова…
Ватные ноги дрожали, а сорвавшееся дыхание никак не могло насытить легкие кислородом. Первая мысль была: «Убраться отсюда! И поскорей!» 
Но тут внутренний голос напомнил, что надо бы предупредить жильца из семнадцатого номера. И сделать это необходимо так, чтобы никто не заметил. Если Хаусман узнает, что он не угомонился, тогда точно — торжественная панихида и вечный сон… Судя по всему, время позднее. Свет горит только в коридоре и прихожей. Момент удобный, вокруг ни души. Вот только вид!.. Было от чего прийти в отчаяние: брюки и туфли перепачканы, лицо залито кровью.
Со стороны улицы заработал мотор. За деревьями Стефан ничего не видел. Хлопнула дверца. Он добрался до забора. Нигде никаких признаков жизни. Даже дома напротив казались вымершими. Щелкнул замок багажника; зашелестели шины, и по дороге, совсем рядом, проскользнул длинный приземистый «феррари».
«Это Растини! — с ужасом подумал Стефан. — Неужто я опоздал… или, того хуже, своей оплошностью ускорил развязку?» 
С чувством нарастающего беспокойства он повернул к отелю, подкрался к выходу и взялся за дверь. Она оказалась запертой.
«Как же так?.. — озадаченно подумал он. — Только что здесь были они!.. И наверное, входили в дом. Но как?.. По крыше?.. Через трубу?.. Что-то не похоже на Растини».
Внезапно его осенило. Черный ход! Да! Здесь обязательно должен быть вход, которым пользуются ночью. И он должен быть со двора, то есть там, где его чуть не похоронили. Не мешкая, он отправился назад и после долгих поисков обнаружил дверь.
Как следовало из указательной таблички, семнадцатый номер находился на втором этаже. При свете мигающей от недостатка напряжения лампы он осмотрел себя и убедился, что выглядит ужасно. Потрогал рану — на ладони отпечатался кровавый след. От вида свежей крови опять замутило.
Подъем потребовал немалых усилий. Добравшись до цели, он без стука навалился на дверь. «А ведь там никого нет!» — проснулось вдруг страшное подозрение. Откуда-то возникло и стало разрастаться неверие в благополучный исход. «Спокойно! Не впадай в панику!» — попытался он обуздать чувства. Рано или поздно это должно было произойти. Ему и так долго везло, в особенности на счастливые концовки. А везению, рассчитанному только на случай, когда-нибудь, да приходит конец.
Стараясь не шуметь, Стефан стал стучать — сперва потихоньку согнутым пальцем, затем кулаком, а после, в порыве отчаяния, саданул в дверь размокшей туфлей. Из номера никто не отзывался.
Выбившись из сил, Стефан привалился к косяку и затих. Что делать?.. Он не догадался спросить у Фернандеса, где остановились спутники заезжего инспектора, и к досаде своей не мог вспомнить расположение окна, под которым подслушивал Хаусман. Стучать во все двери нельзя — среди жильцов, если они есть, могут оказаться сообщники «негоциантов»… Остается одно — идти в полицию. Довольно играть роль сыщика — дело зашло слишком далеко. А всё благодаря его глупости. Получил пробоину в башке и лишь чудом уцелел. Только надо бы оставить знак. Так, на всякий случай. Может, не всё потеряно. Но как это сделать?
Выход нашелся сразу. У него была привычка держать при себе блокнот либо клочок бумаги. Бывало так, что наиболее меткие выражения, удачные образы и сравнения возникали не за редакционным столом, а где угодно: в метро, на улице среди толпы, в кафе за едой или в минуты отдыха. Пошарив в карманах, он извлек сложенный лист и огрызок карандаша. Разгладил бумагу и быстро, почти не задумываясь над смыслом, набросал записку и затолкал её в щель под дверью.
— Всё! Пора уходить!..

21 

— Не сочтите мои слова за наглость, в каком номере вы остановились?
— Я?
— Да!
— В семнадцатом.
— Слава богу! Наконец-то мне улыбнулась удача. Вот уже несколько часов я пытаюсь с вами связаться. И как видите…
Мелвин всё понял.
— Ваша работа?— спросил он, доставая записку.
— Моя!
Порочный круг готов был разорваться. Появилась ниточка, за которую можно было ухватиться, не опасаясь вновь остаться с носом.
— Как вас зовут?
— Стефан Циммер. Журналист.
— Постойте, не вы ли остановились в доме Гартнеров?
— Да, я.
— Зачем вам понадобился Портер?
— Я должен был передать, что вам угрожает опасность. Явиться в участок — это единственное, что мне оставалось. Ваша комната в отеле оказалась запертой, а будить соседей я не рискнул.
— И что же дальше?
— Оставил записку и сразу сюда…
— Когда это случилось?
— Минут сорок назад.
— Скажи, Стефан, ты не пытался открыть комнату доктора Ланке? — Мелвин не заметил, как перешел на «ты».
— Доктор Ланке? — удивился Стефан. — Впервые слышу это имя. А что с ним случилось?
— Доктор Ланке — мой сосед. Примерно в это время кто-то намеревался к нему проникнуть.
— Нет, я знал только номер, где остановился инспектор полиции, прибывший по одному особо важному делу.
Мелвин едва не подавился языком. Оказывается, их миссия не представляет тайны. А он играет в прятки. Только вот с кем?
— Что ты хотел сообщить?
— За вами следят!
— Кто именно и с какой целью?
— Долго рассказывать! — Голос репортера дрогнул. — Хотя, если в двух словах, то… — Он покосился на сержанта, поманил инспектора пальцем и прошептал ему в ухо: — Какие-то люди, способные изменять обличье и превращаться в призраков!
Мелвин через силу выдавил:
— Ты уверен?
— Абсолютно! Я видел их так же, как вижу вас!
— Где они сейчас?
— Должно быть, где-то в городе.
Мелвин уже не видел смысла что-либо скрывать.
— Из отеля пропала женщина, наш сотрудник, — сказал он.
— Это их работа! — уверенно заявил репортер, и с ним нельзя было не согласиться. — Они готовят ужасное, немыслимое преступление!.. — Он задохнулся от волнения и замолк.
— Это они тебя так разукрасили?
— Кто же еще!
— Постарайся вспомнить, что предшествовало твоему приходу сюда.
— Я упустил одну деталь. У них есть машина.
— Вот как?
— Да. И я видел ее вблизи отеля… недавно. Коричневый «феррари», номеров не разобрать.
Снаружи послышался шум, и на пороге вырос шеф полиции.
— Извините, господин Портер, но мы вынуждены снова вас побеспокоить. — Мелвин говорил сжато, понимая, что время играет против него. — Из отеля исчезла женщина, эксперт нашей комиссии. Есть подозрение, что она похищена группой лиц, в распоряжении которых имеется автомобиль.
Портер изменился в лице.
— Вы полагаете, это связано с событиями в горах?
— Да, всё сводится к тому.
— А это кто такой? Тоже с ними?.. — Портер подозрительно уставился на Стефана.
— Нет. Этот человек помогает мне… — соврал Мелвин, дабы избежать расспросов. — Соберите ваших людей. Надо обыскать отель.
— А что собираетесь делать вы?
— Я могу воспользоваться патрульной машиной? — вместо ответа спросил Мелвин.
— Конечно! Из города, не считая проселков, ведет одна дорога..
— Дайте мне в помощь сержанта. Вдвоем мы быстрее управимся. И еще одно… — Мелвин подошел к пульту, выудил из-за него припрятанный дежурным журнал и набросал на обложке номер телефона. — Если мы задержимся — звоните в Управление. И запомните: если обнаружите какие-то странности, не пугайтесь, ничему не придавайте значения. Старайтесь только смотреть и запоминать. Об этом же предупредите своих сотрудников… — Больше он не стал ничего объяснять, полагая, что Ланке с Блэкфордом проделают это лучше.
— Действуйте самостоятельно, по обстановке… — продолжил он. — Мы проверим дорогу и, если нападем на след, будем преследовать. — Мелвин полез за сигаретами, но наткнулся на пустую пачку. Сегодня он, кажется, перещеголял себя — выкурил не меньше двойной нормы. В сердцах он смял пачку и бросил ее в угол.
— Может, сигару? — Портер достал кожаный портсигар.
— Давайте! — протянул руку Мелвин, хотя сигар не переносил. — Значит, так, — выдохнув облако горького дыма, подытожил он, — координируйте свои действия с Центром. На меня пока не рассчитывайте. А теперь вперед! — Он махнул сержанту и заспешил к выходу.
— Постойте, а как же я? — напомнил о себе Стефан, про которого все забыли.
— Оставайся и жди нашего возвращения, — ответил Мелвин и, затянувшись, зашелся в приступе надсадного кашля.
— Как же так?! — в отчаянии воскликнул Стефан. — Умоляю, господин инспектор, возьмите меня с собой! Я же ничего не успел рассказать!
Чертыхнувшись, Мелвин запустил недокуренной сигарой в распахнутую дверь, с сомнением глянул на его бинты и заколебался.
— Ты можешь передвигаться?
— Конечно! — обрадовался Стефан. — Мне уже намного лучше! — Он встал и, стараясь держаться прямо, проковылял на улицу.
Сержант выскочил следом. Он помог Стефану устроиться на заднем сиденье и, охваченный горячкой предстоящей гонки, занял водительское место. Мелвин тоже не стал тянуть. Отдав последние распоряжения Портеру, он выбежал на крыльцо.
— Гони на трассу! — приказал он. — Там разберемся.
Стефан стал рассказывать о том, что с ним произошло. Мелвин сидел к нему вполоборота и с возрастающим интересом слушал историю встречи на берегу. Как глупо он попался!.. Последние сомнения рассеялись. К взрыву причастны люди из какой-то организации, и теперь, после неудачной концовки не иначе как самим дьяволом задуманного эксперимента они пытаются замести следы. Но это не всё. Похищение! Чтобы узнать правду, они решились на крайний шаг…
«Снова эти проклятые призраки!..» — в очередной раз подумал он, как только Стефан дошел до описания сцены на поляне. Масштабы этой дикой, иначе не назовешь, мистификации разрастались.
Вырисовывалась какая-то сверхстранная картина. И многие детали в ней по-прежнему не находили объяснения. Почему, например, во всех случаях свидетели, да и он сам, отмечали искаженные пропорции тел, притягивающую силу остановившегося и в то же время отражающего внутреннюю энергию взгляда? Почему бесплотные копии возникали в уединенных, скрытых от постороннего глаза местах?.. Почему появились двойники именно Джесси… Ланке… Какая связь между ними и теми, кого видел репортер?.. И вообще, по какому принципу подбирались объекты для дублирования?.. Кто является изготовителем этих уродов-двойников?.. Теперь, хочешь не хочешь, а с их существованием надо считаться.
Мелвин почувствовал, как в нем закипает кровь. Пьянящий азарт погони захватил его. Похитители были рядом, и, только настигнув их, можно было рассчитывать на разгадку тайны.
В конце одной из окраинных улиц проявилось освещенное окно. Несколько минут, и Мелвин уже знал: да, минут десять назад здесь кто-то проезжал. Чужой. Свои по улицам так не гоняют. Тем более ночью.
Машина вырвалась из кольца столпившихся домов и помчалась по сырому пустынному шоссе. Сразу за городом начался лес. Фары то здесь, то там выхватывали из темноты подступившие к обочине деревья.
— Сворачиваем на проселок, — известил сержант и резко свернул влево. — Трасса идет по дуге, — пояснил он. — Так мы сократим расстояние.
Сильно затрясло, но дальше дорога выровнялась.
Стефан рассказывал о своих злоключениях. Мелвин попросил еще раз остановиться на сцене с двойниками. Все-таки чудно! Если бы ему самому не довелось столкнуться с таким же, он наверняка подумал бы, что у парня не все дома… Имена похитителей ни о чем не говорили. Он помнил всех, с кем когда-то имел дело. Нет! Ни тот, ни другой раньше не попадали в поле его зрения. Альбинос и Сьен тем более никаких ассоциаций не вызывали. Зато стало окончательно ясно — взрыв произошел в результате испытания какого-то устройства, изготовленного по совершенно новому образцу. Но что это было — прибор, машина или бомба, в основе которой заложен принцип гравитационного сжатия?.. Можно предполагать всё, кроме одного — взрыв не был специально подготовлен. В эпицентре оказались единомышленники Хаусмана, теперь, бесспорно, погибшие. Эксперимент сорвался или его кто-то помог сорвать. Произошел выброс радиации, образовался сгусток нового вида материи — протонита — и это спутало карты организаторов испытаний. Не зная истинных масштабов катастрофы, они затаились. А тут и он заявился со своей комиссией. Далее Хаусман организовал подслушивание под окном, но тут помешала Джесси. В итоге пострадал Стефан. Теперь становится ясной и цель похищения. «Негоцианты» обнаружили, что сами попали под слежку, переполошились и отволокли бесчувственного Стефана в сарай. Дождавшись, когда все разойдутся, они каким-то образом проникают к Джесси. Появление Стефана — настоящий подарок. Даже несмотря на то, что он оказался репортером. Сообщники Растини никоим образом не догадываются о чужом присутствии во время переговоров на берегу, иначе репортера в живых бы не оставили. Да, теперь им конец! И еще дневник. Надо заполучить его. В записях может оказаться ключ, тем более что сами исполнители уже ни о чем не расскажут…
Тем временем проселок опять сменился трассой.
— Кажется, догоняем! — сообщил сержант. — Обратите внимание на дорогу. Асфальт местами подсыхает, и на нем видны следы шин. Они где-то рядом. Готовьтесь к встрече и думайте о том, как бы их лучше поприветствовать!
Дорога была ужасной. Более того, вскоре она стала еще хуже. Машину порой бросало так, что авария казалась неизбежной. От толчков, казалось, вот-вот разлетятся колеса, а кузов развалится на части. Выручали везенье да реакция сержанта, похоже, знавшего здесь каждый ухаб.
Когда Стефан завершил рассказ, Мелвин спросил:
— Тебе не приходилось слышать про черный крест, который будто бы появлялся на месте взрыва?
— Нет! Ни о каких крестах разговора не было.
— А сам ты мог бы поверить в такое?
— Я? Вряд ли! Чушь какая-то!
— Если бы так! Черный крест описал Гартнер.
— Неужели это правда? — Стефан был поражен до крайности. — Я знаю дядюшку Стива. Он отличался здравым умом. Думаю, он не стал бы говорить просто так, без серьезных оснований.
— Гартнер был не в себе, и его рассказ больше походил на бессвязный набор слов. Ему здорово досталось.
— Он в безопасности?
— Его отправили в госпиталь. Правда, никто не берется предсказать, что будет с ним дальше.
— Знаете, господин инспектор, — Стефан решился высказать то, что больше всего его волновало. — По-моему, за всем этим стоит очень сильная структура. И во главе ее — человек, имя которого боятся произносить даже люди из ближайшего окружения. Если им удалось создать ядерную бомбу, представляю, какой переполох поднимется в верхах…
Машину швырнуло вбок, причем с такой силой, что Мелвин едва не высадил плечом дверь.
— Ты угадал, Стефан, но не совсем! — ответил он, с трудом перекрикивая шум форсированного двигателя. — Их изобретение оказалось намного страшней!
— То есть как?
— А так! Можешь ты представить взрыв, при котором преобразуется материя и возникают ее новые формы?
— Ничего не понимаю.
— Я сам ничего не понимаю. И если бы я не побывал там, то ни за что бы не поверил!
Едва Мелвин произнес это, как тут же пожалел о сказанном. Он замолчал, отвернулся к окну и переключил внимание на шоссе.
Через несколько километров предгорные холмы отступили, лес прервался и по обе стороны раскинулась необозримая из-за темноты равнина. В дальнем конце дорожного закругления на какой-то миг вспыхнул и отразился сноп направленного света.
— Смотрите! — крикнул сержант. — Это они!
— Ты уверен? — подался к лобовому стеклу Мелвин.
— Больше некому!
— Нас наверняка заметили! — горячо задышал сзади Стефан.
— Приготовь оружие! — приказал сержанту Мелвин и проверил свой пистолет.
Расстояние между беглецами и преследователями неуклонно сокращалось. Мелькнули рубиновые огни стоп-сигналов. На мокром покрытии пузырился след из клочьев не осевшей пены.
— Включай опознавательные знаки и дай сигнал остановиться! — распорядился Мелвин.
Установленная на крыше мигалка взорвалась фиолетовым пламенем, и вой сирены огласил окрестности.
Но «феррари» — а это был он — в ответ на предупреждение лишь увеличил скорость. Теперь обе машины неслись на пределе возможностей, в равной степени рискуя превратиться в груду искореженных обломков.
Вскоре стало ясно — преимущество на стороне догоняющих. Бесспорно, сержант лучше ориентировался на разбитой трассе, больше маневрировал и чаще прибегал к скоростным броскам.
Широкий, низко посаженный «феррари», который хорош на скоростных магистралях, приблизился вплотную. Массивный бампер подпрыгивал на ухабах и чиркал по шершавому в трещинах асфальту. Вместо номерного знака темнело грязное пятно. Мелвин во все глаза вглядывался в замызганный остов, безуспешно пытаясь выделить на нем хоть какую-то особенность, вмятину или царапину.
Погоня завораживала. Мир сузился до размеров узкого луча пространства. А в нем, с рвущим душу скрежетом металла, с хриплым взлаиванием обезумевших моторов, под вой сирены и обрывающий нервы скрип тормозов неслись два железных зверя, дергались, отхаркивались гарью и, заваливаясь тупыми носами в дорожную хлябь, обрушивали на себя потоки воды.
Стеклоочистители работали как бешеные. Напряжение достигло предела. Стрелять по колесам Мелвин не решался. Резкая остановка могла привести к трагедии. А там была Джесси!..
— Стекла наверняка бронированные! — пробился сквозь адский шум голос полицейского.
Мелвин не ответил, а лишь кивнул, соглашаясь скорей не с ним, а с собой. Как заставить их остановиться?.. Все приемлемые способы перехвата отметались один за другим. Если дело дойдет до перестрелки, жизнь Джесси окажется в еще большей опасности.
Решение пришло после того, как очередной маневр чуть не поставил их на дыбы и не снес на обочину.
Мелвин подал очередную команду:
— Держись ближе! Как только затормозят — бросай машину вперед! Главное — перекрыть дорогу… остановить. Остальное я беру на себя!
Приспустив боковое стекло, Мелвин глотнул воздуха и подставил ветру разгоряченное лицо. Из окна впереди высунулась рука с пистолетом, и навстречу полыхнуло огнем.
— Дзи-и-нь… — пропело над ухом.
Не раздумывая, он выстрелил два раза, стараясь целить в руку, но, конечно, промахнулся.
Сержант бросил машину влево, под защиту выступающей кормы «феррари». Рука с пистолетом исчезла.
«Молодец!» — мысленно похвалил Мелвин.
Но эта увертка мало чего дала, так как возросла опасность со стороны водителя.
— Стефан, ты умеешь обращаться с оружием? — спросил он, не отрывая взгляда от извергающихся из-под колес веерных струй.
— Да! В армии мне приходилось иметь дело не только с этим.
— Тогда бери у сержанта пистолет. Бей из своего окна всех, кто ни высунется. Но смотри — стрелять только по видимым целям!
Беглецы отчаянно сопротивлялись. Дрогнуло и поползло вниз дымчатое стекло — теперь уже с противоположной стороны. Из образовавшейся щели появился ствол. В кабине оглушительно хлопнуло. Это Стефан, действуя на опережение, ударил по касательной. В тот же миг сержант выключил свет и резко дернул руль вправо, уходя под спасительное прикрытие широкого кузова.
Треск! Грохот! Остервенелый скрежет металла! Какая-то неведомая сила вдавила Мелвина в кресло, а вслед за тем швырнула на щиток с приборами.
Снова вспыхнули фары. Мелвин выстрелил, целясь чуть дальше, под крышку капота. Из пугающей темноты стегануло ответным огнем… Ударило ниже локтя, по обшивке. Пуля срикошетила и с визгом ушла в ночь.
Дальше тянуть нельзя. Еще немного, и всё кончится. Головорезы отъявленные. Кто-нибудь, да попадет. Нужен рывок — последний, решающий. Даже если впереди сама смерть. Единоборство вступило в ту фазу, когда мирный исход стал невозможен. Накал страстей превысил мыслимые грани. Пусть даже смерть!.. Даже такой исход — это тоже выход!..
Удар!.. Удар!.. Мелвин с замиранием ждет следующего толчка, холодея от мысли, что он может оказаться последним.
Выстрел! Промах!.. Он пригибается и тоже нажимает на курок.
— Дава-а-а-й!.. — Из перекошенного рта вырывается уже не крик, а натужный хрип, в котором, несмотря на железную хватку зашкаленного инстинкта самосохранения, главенствует безудержный призыв к самоубийственному спурту… Кульминация приближалась с невообразимой быстротой. Огоньки уже вспыхивали с обеих сторон… Треснуло и рассыпалось лобовое стекло, обдав лицо обжигающим крошевом. Над ухом опять оглушительно хлопнуло. Стефан держался и вел сзади встречный огонь. Сержант сжался в комок, слился с баранкой, одновременно пытаясь прикрыться ею как щитом.
— Дава-а-ай!.. — истошно выла сирена, выскабливая из помертвевших душ остатки веры и надежды.
Еще ухаб!.. Еще!.. «Феррари» осел и наклонился. Не выдержав удара, лопнула рессора. Поворот!.. Хрустнула и разлетелась под пулей фара. Дорога превратилась в однотонную размытую полосу. Где бугор, где яма — не разобрать!..
Сейчас или никогда!.. Сержанту таки удалось вырваться на встречную полосу. На мгновение мелькнули провалы узких, похожих на амбразурные щели окон.
Вырвавшись на полкорпуса вперед, сержант бросил израненный автомобиль поперек шоссе…
Последовал удар. Задранным концом бампера «феррари», как клыком, пропорол бок полицейской машины и намертво увяз там. Вместе с осколками раздавленных фар из пробитого коллектора брызнуло масло.
Обе машины пошли юзом. Вздыбилась фонтаном пересекавшая дорогу лужа. Вода в какой-то мере погасила скорость, иначе бы они в тот же час перевернулись. Продолжая отчаянное противоборство, сцепившиеся автомобили вылетели на обочину, заскользили по раскисшей земле и на полном ходу ткнулись в придорожный кювет. Один за другим заглохли моторы. Смолкла сирена. Вмятая в грунт фара — последняя из уцелевших — лопнула и погасла.
От дороги бросились врассыпную несколько фигур.
— Стой! — не своим голосом заорал Мелвин, безуспешно пытаясь открыть заклинившую дверцу.
В ответ грянул выстрел. Пуля просвистела у виска и впилась в обшивку кабины.
Он тоже выстрелил, откинулся на спину и что было силы саданул ногой туда, где заклинило. Дверца вылетела с замком. Он выскочил следом и прильнул к горячему боку машины.
Из темноты донесся топот. Напоследок прошелестела трава, и всё стихло. Выждав минуту-другую, Мелвин выглянул из укрытия. Вроде никого… Потом, крадучись, направился туда, откуда стреляли.
Нога наткнулась на что-то мягкое. От неожиданности он чуть не упал. Пальцы скользнули по верхушкам стеблей и наткнулись на распростертое в прервавшемся движении тело.
— Та-а-к!— присвистнул он. — Один отбегался!
Человек на земле не шевелился. Он лежал на боку в позе стартовавшего спринтера.
— Мертв!.. — ударила догадка. — Эх, зря! Не надо было стрелять. Всё равно им крышка.
На душе стало гадко. «Сбывается примета?..» — подумал он и будто впрыснул себе отраву. Так повелось, что трупы в его делах — независимо от того кто, где и при каких обстоятельствах был убит — приобретали особый смысл и, вопреки законам криминалистики, вызывали свое, отличное от общепринятых трактовок толкование. Они всегда сулили неудачу. Так было раньше. И он уверовал — так будет впредь. Вздор?.. Предрассудок?.. Как знать! Но именно по этой причине, глубоко скрывая ее от сослуживцев, он старался не носить оружие… Под сердцем ворохнулась ледяная змейка. Набежавший страх возродил комплекс былых суеверий. Он вздрогнул и поспешил назад, к машинам. Но где же Джесси?..
Не без труда проникнув в салон укрощенного «феррари», Мелвин включил освещение. К счастью, одна из ламп уцелела. Джесси была на заднем сиденье. Недвижимая, будто неживая… С поникшей головы спадали примятые локоны. Лица не разобрать. Подвернутые руки свисали безжизненными плетьми. Она была похожа на тот ужасный призрак, который врезался в его память. А вдруг опять?.. Что делать, если всё повторится?..
Так, накачивая себя, он всё больше начинал верить в приближение волны новых неприятностей… Дрогнувшие пальцы коснулись плеча… Пуще всего он боялся встретить всё тот же испепеляющий взгляд или пустоту — всепожирающую, неподвластную ни силе оружия, ни крепости его рук. Джесси качнулась и стала сползать на пол. Он успел подхватить ее и придержал.
Но нет! На этот раз всё по-настоящему. Конечно же, это она! Та самая Джесси Фрайтон, в компании с которой его занесло в этот проклятущий Гартенберг — город дьявольских причуд и немыслимых превращений. Та самая, ради которой он сломя голову мчался навстречу смерти и лишь чудом избежал ее.
Пульс нашелся, но не сразу. Сердце билось, вернее трепыхалось, едва отзываясь в тонком, будто просвечивающем запястье. Тревога схлынула, но на душе по-прежнему скребли кошки. Джесси была либо в глубоком обмороке, либо спала под действием наркоза. Он осмотрел открытые части рук и на левом локтевом сгибе обнаружил след от шприца.
«Мерзавцы! — в расстроенных чувствах подумал он. — Почерк знакомый. Морфий или героин…» 
В окне с противоположной стороны показалась голова Стефана.
— Порядок, господин инспектор! Кажется, отбились! — возбужденно проговорил он и тут же осекся. — Что с ней?
— Лучше помоги, — устало ответил Мелвин.
— Я мигом! — сообразил тот и в считаные секунды оказался рядом. — Все-таки здорово мы их!.. — не сдержав порыва, воскликнул он. — Разогнали, будто крыс на плацу!
— Убери! — недовольно поморщился Мелвин, отстраняясь от прыгающего перед глазами пистолета. — И так голова трещит, а тут ты как на арене.
Они извлекли освобожденную пленницу из машины и, запаренные, вымокнув до нитки, выбрались на край обочины. Джесси по-прежнему ни на что не реагировала.
— Что с ней? — снова спросил Стефан.
— Жива, но в беспамятстве, — рассеянно ответил Мелвин.
— Что будем делать?
— Ей надо отлежаться. Посмотри в багажнике. Может, там найдется, что постелить.
Репортер полез в канаву. Обуреваемый противоречивыми чувствами, Мелвин стал заново всматриваться в заострившиеся черты Джесси. От холода и сырости занемели руки. Он погладил ее пальцы и наткнулся на аметистовое колечко, на которое обратил внимание еще утром.
«Ладно, хватит изводить себя! Как только всё образуется, спрошу, почему она не замужем», — подумал и — о, диво! — почувствовал, как уходит всё ненужное, что мешало держать себя в узде, наслаивалось излишним грузом и отвлекало от первостепенных забот.
Тем временем Стефан отыскал кусок брезента. Вдвоем они уложили Джесси у зависшего над кюветом колеса, где меньше продувало.
— Кажется, нашего водителя зацепило, — сказал Стефан, как только они управились.
Мелвин вздрогнул.
— Что же ты молчал?
— Только заметил. Так и сидит, как был. Не шевелится.
— Оставайся здесь и не спускай с нее глаз! Я сейчас…
В пылу схватки Мелвин забыл про того, кто больше всех рисковал и, по сути дела, решил исход поединка. При виде навалившегося грудью на руль сержанта сердце зачастило и болезненно отозвалось на укол вновь подступившей беды. Не придумав ничего лучшего, Мелвин опустил спинку водительского кресла и уложил его на импровизированное ложе. Сержант застонал и приподнял веки.
— Живой! — обрадовался Мелвин. Острый коготь суеверий на этот раз легонько царапнул и снова спрятался под панцирь выжидания. — Посмотрим, приятель, куда тебя угораздило!.. — Он ощупал рубашку и у правого предплечья обнаружил кровавое пятно. — Аптечка есть?
Сержант указал взглядом на открывшийся при ударе дорожный ящик.
Пуля прошла навылет ниже ключицы. Закрепив бинты, Мелвин привалился рядом и наконец-то дал себе возможность передохнуть.
По всему выходило, что застряли они крепко. Обе машины разбиты. О том, чтобы самим выбраться, не может быть речи. Он поймал себя на том, что начинает паниковать. Нет! Надо держаться! Шутка ли, попасть в такую передрягу и выйти без потерь!.. Теплая волна признательности к новым помощникам, а в особенности к водителю, вызвала прилив бодрости. Он повернул к сержанту исцарапанное лицо и, вкладывая в нехитрые слова всю силу пробудившихся чувств, спросил:
— Послушай, как тебя зовут?
Тот слабо улыбнулся и, не размыкая губ, прошептал:
— Эктор.
— Спасибо, Эк! А ведь поначалу ты мне не понравился. Поверь, я редко ошибаюсь. Но в этот раз чертовски рад, что промахнулся! — Он стряхнул остатки расслабляющего дурмана и встал.
Эктор хотел последовать за ним, но Мелвин воспротивился:
— Лежи! Я что-нибудь придумаю.
Он вылез из кабины и поднялся к Стефану, который, скорчившись и выбивая зубами дрожь, сидел у изголовья Джесси.
— Как она?
— Всё так же! — морзянкой простучал репортер.
— Не будем ее трогать.
— Что с водителем?
— Ранен в плечо. Его тоже не стоит беспокоить. Ты можешь подняться?
— Попробую. А что надо делать?
— Ступай за мной. Сейчас увидишь… — И Мелвин пошел туда, где лежал труп.
Покачиваясь и с трудом передвигая ноги, Стефан последовал за ним. Тучи разорвались. На небе стали проглядывать звезды. Черной тенью метнулась летучая мышь, расписалась строго очерченным зигзагом и пропала.
— Ого! — присвистнул Стефан, увидев распластавшееся тело. — Это вы его?..
— Выходит, я… — буркнул Мелвин.
— До сих пор не могу поверить, что это происходит не со мной. Я в стороне. Где сон, где явь — никак не разберу!
— Да, это так! Но у меня не было выбора. Поэтому оставь сомнения. Лучше помоги. Посмотрим, что за птица.
Они перетащили тело к подножке «феррари» и уложили на освещенную площадку. Человек был одет в костюм и белую рубашку с захлестнутым на шее галстуком.
— Да это же он… Растини! — ахнул Стефан, едва взглянув на убитого.
Мелвин нагнулся ниже и впился глазами в худощавое, уже тронутое печатью смерти лицо. Внезапная догадка опалила мозг, на куски искромсала прежние построения. «Антуан Эрнадо!.. Тот самый Эрнадо!.. Неуловимая тень легендарного Астьендо Гарсии. Один из ближайших его помощников и такой же негодяй!..» Не далее как три месяца назад оба они да еще секретарь Гарсии Джосафат Катамосто ушли у него буквально из-под носа.
«Конечно, это он! Ошибки быть не может!» Мелвин хорошо знал его по материалам дела. Он сам тогда руководил группой захвата. Но Гарсия всех переиграл. Хитрый лис Гарсия ушел в подполье и, как считали в Управлении, залег на секретных явках межконтинентальной мафии. Как ни пытались выяснить его местонахождение, даже банковские счета не тронули — всё понапрасну. Мафиози как в воду канул. Но знали в УОБК и другое. Не такой человек Гарсия, чтобы прозябать остаток дней в безвестности. Если затаился, значит, что-то замышляет. И вот Гарсия объявился. Вернее, не он сам, а Эрнадо, который, оказывается, взял себе другое имя. Но там, где Эрнадо-Растини, должен быть и глава клана. Эти люди, следуя неписаным законам, однажды встретившись, уже не расстаются.
Появление Эрнадо так поразило Мелвина, что он — стыдно сказать — какое-то время по-рыбьи хватал разинутым ртом воздух. А ведь он полагал, что его уже ничем не пронять. Один только вызов к Рейдеру чего стоил… С того момента в мире, казалось, не осталось ничего, что могло бы поразить его больше. Но поражало!.. Он удивлялся и каким-то немыслимым образом находил для этого силы. Но разве можно мчаться быстрей, если и так мчишься с невообразимой скоростью? Разве можно еще больше удивляться, если уже удивлен до крайности?.. Но удивлялся! Всё больше и больше. Понимая, что в этом есть какая-то высшая аномалия, сверхдопустимое отклонение, что в жизни такого нет и быть не может. Но неужели и это еще не всё? Можно ли представить нечто большее того, что и так, по сути, необъятно?..
События резко меняли окраску. Появление на сцене одиозной фигуры Гарсии придавало истории в горах еще более зловещий оттенок, окончательно расставляло акценты.
«Значит, это он устроил взрыв! Подумать только. Гарсия оказался обладателем генератора протонита или, что намного хуже, — гравитационной бомбы!..» Новая версия стала обретать целостность, хоть и была еще далека от совершенства.
Очнувшись от столбняка, Мелвин выпрямился и помог подняться Стефану.
— Пусть остается всё как есть, — сказал он.
— Ради бога! Поступайте, как считаете нужным. Только избавьте меня от этого ужасного зрелища!
— Ничего, привыкай! — мрачно пошутил Мелвин.
Стефан не ответил и полез вверх по откосу туда, где была Джесси. Мелвин последовал за ним.
— Слушай, Стефан, — сказал он, когда репортер вернулся на прежнее место, — тебе придется побыть одному — я пойду за помощью. «Негоцианты» сюда вряд ли сунутся. Теперь у них одна забота — шкуры свои спасать …
Стефан в ответ лишь вздохнул, после чего привалился спиной к колесу и закрыл глаза. Последние силы оставили его.
С высоты скатилась заблудившаяся звезда. Мелвин хотел загадать желание, но так и не придумал ничего путного. Помощь!.. Это надо же… Сотовая связь не работает. До Гартенберга не один десяток километров. Когда он туда доберется?! Было от чего прийти в отчаяние. Но бездействие еще хуже. Надо хоть что-то делать, а не сидеть и считать звезды. Укрыв Джесси краем брезента, он зашагал по скользкому шоссе.
Ходьба согрела, а главное — разогнала вялость. Тело ныло от ушибов, но повиновалось и, втягиваясь в ритм, обретало былую подвижность.
Теперь он имел все основания укрепить взятую за основу версию вновь открывшимися фактами. Астьендо Гарсия — вот истинный организатор происшествия. И он осуществил неосуществимое, перепрыгнул самого себя, дьявола и всех остальных вместе взятых. Он создал протовещество. Но каким образом и с чьей помощью?.. Как можно, минуя всех и вся, проникнуть в сокровенные тайны строения материи? И это в то время, когда вопрос о протоните обсуждается лишь на гипотетическом уровне…
Эрнадо, по-видимому, получил команду доставить Джесси к шефу. У них с экспериментом что-то расстроилось или пошло не так, как задумывалось. Интересно, догадывается ли Гарсия, что Мелвин Хесли, с которым у него давние счеты, снова напал на след? Эх, не упустить бы его, довести игру до конца!..
У края обочины снова столпились деревья. С запахом сырого леса в воздухе витало еще что-то, напоминающее заунывные звуки погребального песнопения. Мысли, упорядоченные ритмичным шагом, кружились вокруг выстроившейся цепочки… Причастность Гарсии к взрыву придавала проблеме небывалый размах.
Опять вспомнились дорожные напутствия Рейдера, его подавленный вид. Прямо наваждение какое-то! Как выпутается из создавшегося положения правительство и назначенное им представительство при Комиссии по разоружению? Что станут говорить в парламенте, в министерских кабинетах, на улице? Наверное, поднят по тревоге дипломатический корпус… Но если бы кто знал, что уже произошло!..
Мелвин холодел при одной только мысли о мощи приведенного в действие маховика. Гигантская проблема возникла словно из небытия. То, что взрыв организовал именно Гарсия, теперь казалось Мелвину глубоко символичным. Он уже не представлял во главе этой затеи никого другого. Только Гарсия мог противопоставить себя роду человеческому. Но почему так случилось? Действует ли он в одиночку или кого-то представляет? Кто из серьезных исследователей мог вести несанкционированные разработки, связанные с превращениями основы основ?.. А вдруг сохранились его связи с Ударными Группировками Действий?.. Нельзя исключать и сговор с другими фракциями. Но зачем ему лезть в политику? Гарсия не из тех, за кем пойдут массы. К тому же он преступник и значится в списке лиц, объявленных к розыску… Нет, открытый союз с любой из противоборствующих партий надо исключить. На вторые роли такой мастодонт тоже не пойдет. Неужели…
Мелвин вдруг остановился, будто споткнулся.
«Да, остается одно — изготовить втайне от всех гравитационную бомбу и шантажировать ею президента, навязывая свои, не иначе как бредовые условия. Теперь ясно, почему он не клюнул на приманку с банковскими счетами. Наверное, в уме уже ворочал триллионами!» Мелвин зашагал дальше и попробовал испытать на прочность каркас отстраиваемой версии: «Но Гарсия в физике ноль! Значит, ему кто-то помогает. Кто?.. И потом, какие мотивы могли привести к объединению «неизвестного» или «неизвестных» с этим троглодитом в манишке? Расчет?.. Необузданные страсти?.. А может, оскорбленное достоинство, унижение, страх?.. Что можно сказать о самих экспериментаторах? Кто они?.. Пока сомнений не вызывает только то, что это были доверенные лица Гарсии, проводники его программы. Один из них — Сьен — похоже, давний знакомый Хаусмана, а значит, из числа прежней свиты Гарсии. Больше о нем ничего не известно. А вот второй… Страхолюдный альбинос!.. Хаусман не скрывал, что боялся его. Стоп! Еще раз… Хаусман боялся альбиноса, и его же боялись остальные, включая Сьена. Странное дело, матерые головорезы боятся какого-то альбиноса. Черт бы их всех побрал! С чего бы это? Выходит, альбинос — центральная фигура?! А что, если его боялся и сам Гарсия? Если так, то выплывает еще одна личность, более страшная, чем самый страшный человек. И о ней ничего не известно. Ну и дела. Сьен и альбинос знали секрет изготовления протонита и зачем-то выбрали для испытаний массив Охонгас… А что, если конечная цель эксперимента была иной и не сводилась к получению протовещества? — попытался он зайти с другой стороны. — Вообще-то этот вопрос имеет принципиальное значение и его надо обсудить с профессором. Как бы там ни было, а взрыв оказался для всех неожиданностью. Более того, он разрушил планы этих сумасшедших, выдал их тайные приготовления. Сейсмическая волна пропутешествовала по всей планете; радиация накрыла громадную площадь; целую гору спрессовало в аккуратный брикет… Воистину достойное свидетельство человеческому безумию и безрассудству! Только вот удастся ли во всем разобраться?.. Что, если со смертью испытателей в могилу ушла и тайна «Объекта Крейц»? Такое тоже возможно. Для подобных разработок нужна голова не иначе как гения. Гарсия — тертый калач. Из опасения, что его могут надуть, он должен был до минимума сократить круг посвященных в дело людей. Слова Стефана тому подтверждение. Имена экспериментаторов наверняка вымышленные. Вычислять по ним личности погибших — дело безнадежное. Гарсия мастак по части конспирации. Тут, как ни крути, а надо ему отдать должное… Но Стефан упоминал о каком-то дневнике и фотографиях, которые попали в руки Хаусмана… — Мелвин выудил из памяти тот самый фрагмент разговора и несколько раз прокрутил его. — Так и есть! В диалоге «негоциантов» действительно шла речь о каких-то записях. И это, пожалуй, всё. Мало, почти ничего… Но ведь было же! А раз так, эти материалы надо искать. Может, именно в них скрывается причина всех причин?.. — Он подумал, что по возвращении надо будет еще раз обыскать машину и место вокруг нее. — Итак, Гарсия пошел на крайние меры. Эрнадо-Растини контролировал каждый шаг экспертной четверки, а потом с помощью Хаусмана организовал похищение. Допустим, с этим ясно. Но как могло случиться, что вместо Джесси в отеле оказалось ее призрачное отражение?..» 
Двойники!.. Добравшись до них, Мелвин почувствовал, как конструкция рушится. Какой все-таки смысл в их сверхфеноменальном появлении?.. Оставалось лишь признать связь Гарсии с потусторонним миром…
То, что он подумал тогда, в отеле, теперь казалось глупостью, если не сказать хуже. И правда, зачем Фернандесу устраивать среди ночи дурацкие розыгрыши, распугивая тем самым и без того немногочисленных постояльцев?.. А если допустить, что находчивый Эрнадо каким-то чудом изготовил манекен-голограмму и подсунул его вместо Джесси… Нет, опять не то! Пусть даже Джесси и заменили на время не совсем удачной копией. Хоть с большими натяжками, но это можно понять. Пока в отеле хватятся… То да се… Увидят призрака. Пока разберутся, что к чему — Эрнадо с добычей будет далеко… Казалось бы, просто… Но если разбираться до конца, то никакой ясности нет. Сплошная темень… Зачем, к примеру, понадобилось дублировать доктора? Откуда взялись копии Эрнадо и этого… Хаусмана?.. Даже если допустить, что Гарсия всерьез занялся спиритизмом, то как ему удается вызывать с того света духов живых, еще не умерших людей?.. Даже самые ловкие на выдумки мистификаторы не заходили так далеко. А если и дальше следовать логике абсурда, то возникает еще вопрос: зачем великому заклинателю и чародею Гарсии потребовалось дублировать своих компаньонов? Да еще где!.. Тайком в лесу… Он что — всевидящее око самого господа бога?.. И потом этот крест…
Он застонал от бессилия, отгоняя будто грешное видение соблазнительную, манящую безупречной стройностью версию, которую подсовывало вкрай переутомленное воображение. В ней всему находилось место. Каждый мало-мальски значительный фактик при кажущейся невероятности легко и последовательно увязывался с остальными, ни в коей мере не нарушая целостности картины. Но разве такое возможно?.. Он гнал эти мысли, старался избавиться от прилипчивых сравнений. Нет! Если на то пошло, надо менять уголовный кодекс на библию. Тут следует подумать. А лучше вообще не думать. Довольствоваться тем, что есть, и точка!.. Но как не думать, если факты сами лезут в глаза. А от них не отмахнешься! Что остается? Продолжать поиски участников организованного Гарсией шабаша или остановиться на достигнутом?
Вдали послышался шум автомобильного мотора. Мелвин, всё еще не осознавая меры безнадежности затеянного им кросса — а за время не менее как получасовых размышлений ему не встретилась ни одна машина, — остановился.
Сверкнули пятна фар, и рядом затормозил черный угловатый «бьюик».
— Инспектор! Как хорошо, что я вас встретил! — раздался знакомый голос.
— Господин Портер! — обрадовался Мелвин.
— Садитесь, не теряйте время.
Мелвин, не раздумывая, прыгнул в кабину.
— Наши люди пострадали, — сказал он, вытягивая одеревеневшие от усталости ноги. — Эктор и Джесси Фрайтон без сознания.
— Я как чувствовал неладное. Потому и выехал вам вслед. — Портер согнал с лица оживление и многозначительно кашлянул в кулак.
— Мои поручения выполнены?
— Как и было договорено. Я связался с вашим шефом и всё передал.
— Что он сказал?
— Просил позвонить.
— Понятно, — кивнул Мелвин, а про себя подумал: «Конечно, Рейдер не спит. Ждет новостей».
Портер вытер запотевшее стекло и вопросительно глянул на него.
— Что дальше?
— Надо спасать госпожу Фрайтон и вашего сержанта.
Издали застрявшие машины походили на двух металлических жуков, которые уткнулись в кювет, словно выискивая там что-то. На обочине бороздились глубокие следы от скольжения колес.
Стефан был на том же месте. Он сидел, обхватив колени и, кажется, дремал. Грязная повязка сползла ему на брови, до неузнаваемости изменив и без того осунувшееся лицо.
— Вставай, — сказал Мелвин, как только они остановились. — Похоже, твои приключения подошли к концу. Пора возвращаться.
Репортер открыл глаза и какое-то время смотрел на него непонимающим взглядом.
— Мы едем домой? — спросил он голосом, в котором не было ни радости, ни удивления.
— Да. Помоги устроить пострадавших.
— Хорошо, — ответил Стефан и поковылял к водителю, возле которого уже хлопотал Портер.
Пока они готовились, Мелвин обшарил придорожную луговину. Потом занялся брошенным «феррари». Документов, о которых упоминал репортер, не было. Повторный осмотр тела тоже ничего не дал. Единственное, что привлекло внимание, — это водительское удостоверение, выданное месяц назад на имя Энрико Растини. Но оно, как и набитый купюрами бумажник, не добавило ничего нового. «Наверное, дневник с фотографиями остался у Хаусмана», — решил он, завершая поиски. Может, они опять повздорили, а то и не сошлись в цене.
Очнувшегося Эктора и спящую Джесси усадили сзади. Там же устроился и Мелвин. Мертвого Эрнадо решили не трогать до прибытия основных сил.
Только сейчас, целиком отдавшись на волю Портера, Мелвин по-настоящему почувствовал, насколько он измотан. Едва машина тронулась, как сразу, будто по команде,. мышцы расслабились, веки налились свинцом, и его неудержимо потянуло ко сну. Пристроив голову Джесси к себе на плечо, он осторожно обнял ее и так придерживал, оберегая от толчков.
— Ну как, инспектор, хорошие у вас оказались помощники? — спросил Портер, одновременно бросая оценивающий взгляд на прикорнувшего рядом репортера.
— Лучше невозможно представить, — едва ворочая языком, ответил Мелвин. — Оба оказались на уровне. А ваше появление я вообще склонен расценивать как первую удачу с момента начала операции.
Портер довольно хохотнул и больше с расспросами не лез. Дорога требовала внимания, и он старался вести машину так, чтобы доставлять измученным пассажирам как можно меньше неудобств.
Незаметно Мелвин задремал; мерное покачивание развеяло смуту и успокоило душу. Но в памяти еще продолжали вставать сцены недавней погони. Он вздрагивал, вскидывал отяжелевшую голову и снова ронял ее на грудь. Тонкий аромат духов от волос Джесси снимал навеянное забытьем беспокойство, настраивал на мирный лад. Он только крепче сжимал ее в объятьях, не теряя интуитивной готовности снова мчаться, преследовать, защищать, и оттого чувствовал себя наверху блаженства.
У здания полиции толпился народ. Портер провел осоловевшего Мелвина к себе в кабинет и, согласовав с ним дальнейшие действия, вышел.
Телефон отозвался сразу, будто на том конце только и ждали его звонка.
— Мелвин! Ну, наконец-то! Я уже не знаю, что думать. Два раза звонил к вам, и всё без толку. Ты цел?
— Да. Со мной всё в порядке.
— Что у вас стряслось? Сначала ты исчез. Потом куда-то подевался Портер. Выкладывай. Только не спеши.
И тогда Мелвин обстоятельно, стараясь ничего не упустить, стал рассказывать о своих похождениях. Доклад занял полчаса. Рейдер слушал не перебивая. Даже известие о призраках-двойниках не вызвало удивления. Лишь когда разговор зашел о Гарсии, он заволновался и потребовал подробностей. Мелвин не стал ничего скрывать и высказал все свои предположения.
— Ничего, — сказал Рейдер. — Разберемся и с этим. Главное, не суетись. Постарайся сохранить объективность. Правильно, что подключил полицию. Развяжи руки, освободись от мелочей. Кстати, что ты намерен делать дальше?
Выслушав обговоренную с Портером программу на утро, Рейдер одобрил ее и напоследок сказал:
— Вечером я пришлю самолет. А сейчас отдыхай. Скажи экспертам, чтобы подготовили отчеты. С ними явишься ко мне. Гарсией я займусь сам. Ты этого не касайся. Делай свое, как договорились. Будут новости — звони…
Мелвин отключил связь, после чего подошел к узенькому диванчику, который стоял, приткнувшись к шкафу с канцелярскими бумагами, сдернул с него покрывало, пристроил под голову куртку хозяина и лег.
Перед тем как провалиться в сон, взглянул на часы. Половина шестого. С того момента, как в его квартире раздался звонок Рейдера, ставший как бы началом отсчета нового времени, прошли без малого сутки. Всего одни сутки! Но сколько в них всего вместилось! Как резко изменилась жизнь людей, ступивших в канун предстоящего дня, казалось бы, обычного, ничем не отличающегося от череды дней минувших…
Он уже спал и не слышал, как в помещение входили, укрывали его. Невидимая, но безраздельно властвующая над Континентом машина социально-политического контроля, получив начальный толчок, стала набирать обороты, приводя в зацепление бесчисленные связи, принялась отфильтровывать, отсеивать, собирать всё то, что помогло бы устранить последствия небывалого происшествия. Напряжение продолжало расти. Грозная сила держалась за гранью доступного и ничем себя не выдавала. Но уже сам факт ее существования приводил в смятение тех, кто знал или догадывался, какими бедствиями может обернуться любой неосторожный шаг, любое необдуманное действие…

22 

На умолкнувшем пульте селекторной связи в последний раз мигнула и погасла сигнальная лампа. Сквозь стены просторного кабинета просочилась тишина. В полукружье спрессованного настольным отражателем света, обхватив голову, сидел широкоплечий человек в военной форме с отличительными знаками УОБК. Он то ли спал, то ли был погружен в глубокие, никому неведомые думы. Перед ним лежали две аудиокассеты и распечатанный конверт, на котором размашистым почерком было начертано: «НАЧАЛЬНИКУ 5-го ОТДЕЛА ПОЛКОВНИКУ Д. РЕЙДЕРУ. СРОЧНО НА ОЗНАКОМЛЕНИЕ». Чуть в стороне, рядом с пепельницей, полной окурков, соседствовали несколько исписанных листов с множеством подчеркнутых красным карандашом строчек.
Рейдер, а это был он, глубоко вздохнул, открыл глаза и потянулся к сигаретной пачке. Точно рассчитанным движением он прикурил от изящной, исполненной в форме восточного божка зажигалки и только тогда вернулся к мыслям о делах. Вынужденное бездействие убивало всякое желание шевелиться. Превозмогая себя, он взялся за перечеркнутый резолюцией конверт, повертел его, как бы заново изучая, потом сгреб листы и стал перечитывать пространный текст, составленный в непривычно свободном для такого рода документов стиле.

ОПЕРАТИВНОЕ ДОНЕСЕНИЕ 

Командующему особой механизированной частью при главном оперативном штабе ЗОМП полковнику Э. ФОРСТЕРУ  
Срочно. Совершенно секретно  

СООБЩАЮ, ЧТО В ПРОЦЕССЕ ПЛАНОМЕРНОГО ОБСЛЕДОВАНИЯ КВАДРАТА 2840  СЕКТОРА Х-10 , ГДЕ СОВМЕСТНЫМИ ДЕЙСТВИЯМИ С ОСОБО НАПРАВЛЕННОЙ КОМИССИЕЙ УОБК ВЫЯВЛЕН РАДИОАКТИВНЫЙ ИСТОЧНИК, ПОЛУЧИВШИЙ КОДОВОЕ НАЗВАНИЕ «ОБЪЕКТ КРЕЙЦ» , ВОЗНИКЛИ НОВЫЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, КОТОРЫЕ ТРЕБУЮТ СУГУБО КОМПЕТЕНТНОГО ОБЪЯСНЕНИЯ.
КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, СРЕДИ ЛИЧНОГО СОСТАВА ВВЕРЕННОГО МНЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ЕЩЕ С УТРА НАЧАЛИ РАСПРОСТРАНЯТЬСЯ НИЧЕМ НЕ ОБОСНОВАННЫЕ ТОЛКИ О ПРИЧАСТНОСТИ К ОБРАЗОВАНИЮ «ОБЪЕКТА КРЕЙЦ»  НЕКИХ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫХ СИЛ. ПОНАЧАЛУ СЛУХАМ ЗНАЧЕНИЯ НЕ ПРИДАВАЛОСЬ ИЗ УЧЕТА ТЕХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ, КОТОРЫЕ СЛОЖИЛИСЬ ПОСЛЕ ОБНАРУЖЕНИЯ В ЗОНЕ ВЗРЫВА И ПОСЛЕДУЮЩЕГО ДОПРОСА ОЧЕВИДЦА СОБЫТИЙ С. ГАРТНЕРА. ОДНАКО УПОМИНАНИЕ ГАРТНЕРОМ «ЧЕРНОГО КРЕСТА» (НАДУМАННОСТЬ КОТОРОГО, КСТАТИ, НЕ БЫЛА ОПРОВЕРГНУТА КОМИССИЕЙ М. ХЕСЛИ), ЕГО МАЛОВРАЗУМИТЕЛЬНЫЕ НАМЕКИ С ЯВНО ВЫРАЖЕННЫМ АКЦЕНТОМ НА ПОТУСТОРОННЕЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО, А ТАКЖЕ ДРУГИЕ УСТАНОВЛЕННЫЕ КОМИССИЕЙ СТРАННОСТИ, ПРИДАЛИ «ОБЪЕКТУ КРЕЙЦ»  ОКРАСКУ ОСМЫСЛЕННОГО ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ, ЯКОБЫ ОЗНАЧАЮЩЕГО КОНЕЦ СВЕТА.
В СВЯЗИ С ЭТИМ СТАЛИ ОТМЕЧАТЬСЯ СЛУЧАИ НЕПОВИНОВЕНИЯ ПРИКАЗАМ, И К ВЕЧЕРУ ВОЗНИКЛА УГРОЗА МАССОВОГО НЕПОДЧИНЕНИЯ КОМАНДОВАНИЮ. СРЕДИ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ НАШЛИСЬ ТАКИЕ, КТО, ОБЪЕДИНИВШИСЬ НА ПОЧВЕ РЕЛИГИОЗНЫХ ВЗГЛЯДОВ, СТАЛИ НА ПУТЬ САБОТАЖА И, ПОЛЬЗУЯСЬ ПОДДЕРЖКОЙ БОЛЬШИНСТВА, ПОТРЕБОВАЛИ ВЫВОДА ЧАСТИ ИЗ РАЙОНА ЗАРАЖЕНИЯ. ЛИЧНЫЙ СОСТАВ НАПУГАН И ДЕМОРАЛИЗОВАН. ВЛИЯНИЕ ВСЯКОГО РОДА СУЕВЕРИЙ ОКАЗАЛОСЬ НАСТОЛЬКО ВЕЛИКО, ЧТО ДАЖЕ НАИБОЛЕЕ СТОЙКИЕ, СВОБОДНЫЕ ОТ ПРЕДРАССУДКОВ СЛУЖАЩИЕ ЗАСТУПАЮТ НА ДЕЖУРСТВА НЕ ИНАЧЕ КАК ОБВЕШАВШИСЬ АМУЛЕТАМИ, А ВМЕСТО ПРИНЯТЫХ ПО УСТАВУ ФОРМ ОБРАЩЕНИЯ ОБМЕНИВАЮТСЯ ЗАКЛИНАНИЯМИ И ДРУГИМИ ВЕДОВСКИМИ ФОРМУЛАМИ.
К КОНЦУ ДНЯ ОБСТАНОВКА КРАЙНЕ ОСЛОЖНИЛАСЬ. КРОМЕ ВЫШЕУПОМЯНУТЫХ ДОМЫСЛОВ ПОЯВИЛИСЬ НОВЫЕ СЛУХИ О НЕКИХ ПРИЗРАКАХ-ФАНТОМАХ, КОТОРЫЕ ПОД ВИДОМ СОЛДАТ СКРЫВАЮТСЯ В ЛЕСУ И НИКОГО НЕ ПОДПУСКАЮТ К «ОБЪЕКТУ» .
ВИНОВНИКИ ВЫЯВЛЕНЫ И ОПРОШЕНЫ. ВСЕ ОНИ УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ПРИМЕРНО В ОДНО И ТО ЖЕ ВРЕМЯ (ОТ 19 ДО 21 ЧАСА), НАХОДЯСЬ НА ПОСТАХ, ВИДЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ФИГУРЫ, В КОТОРЫХ БОЛЬШИНСТВО ПРИЗНАЛО СВОИХ СОСЛУЖИВЦЕВ. ВСЕ ПОКАЗАНИЯ ОБЪЕДИНЯЕТ ОДНО СТРАННОЕ, НА МОЙ ВЗГЛЯД, СОВПАДЕНИЕ. СВИДЕТЕЛИ ЕДИНОГЛАСНО ЗАЯВЛЯЮТ, ЧТО ЗАМЕЧЕННЫЕ ИМИ ЛЮДИ В ЭТО ВРЕМЯ НАХОДИЛИСЬ ИЛИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ НАХОДИТЬСЯ В ИНЫХ МЕСТАХ.
ТАК, СЕРЖАНТ П. АСТЕЛЛИ ПОКАЗАЛ, ЧТО, ЗАСТУПИВ В НАРЯД У ГРАНИЦЫ РАДИОАКТИВНОЙ ЗОНЫ, ОН ВДРУГ УВИДЕЛ МЕЖДУ СОСНАМИ СВОЕГО НАПАРНИКА Е. ДЭЙСОНА, КОТОРЫЙ В ТО ВРЕМЯ СОВЕРШАЛ ОБХОД ВВЕРЕННОГО ЕМУ УЧАСТКА. В ПОДТВЕРЖДЕНИЕ СВОИХ СЛОВ АСТЕЛЛИ ССЫЛАЕТСЯ НА ТО, ЧТО ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ПОДДЕРЖИВАЛ С ДЭЙСОНОМ СВЯЗЬ И КОНТРОЛИРОВАЛ ЕГО ПЕРЕДВИЖЕНИЕ ПО ПРОФИЛЮ. СЕРЖАНТ ОКЛИКНУЛ НЕИЗВЕСТНОГО, ПОХОЖЕГО НА ДЭЙСОНА СУБЪЕКТА, НО ОТВЕТА НЕ ПОЛУЧИЛ. ТОГДА ОН РЕШИЛ ВЫЯСНИТЬ ЛИЧНОСТЬ НЕЗНАКОМЦА, НО, ПРИБЛИЗИВШИСЬ, ОБНАРУЖИЛ, ЧТО ТОТ ИСЧЕЗ. В ДАЛЬНЕЙШЕМ САМ ДЭЙСОН ПОДТВЕРДИЛ, ЧТО ОТ ЛИНИИ МАРШРУТА НЕ ОТКЛОНЯЛСЯ, БЛИЗКО К СЕРЖАНТУ АСТЕЛЛИ НЕ ПОДХОДИЛ И О СВОИХ ПЕРЕМЕЩЕНИЯХ СООБЩАЛ ЕМУ ПО РАЦИИ.
ДАЛЕЕ, КАПРАЛ Д. О`ХАРА ПО ДОРОГЕ НА КУХНЮ ЗАШЕЛ В СКЛАДСКУЮ ПАЛАТКУ, ЧТОБЫ ВЗЯТЬ УПАКОВКУ С КОНСЕРВАМИ. ТАМ ОН УВИДЕЛ СИДЯЩЕГО НА ЯЩИКЕ НАЧАЛЬНИКА ИНТЕНДАНТСКОЙ СЛУЖБЫ ЛЕЙТЕНАНТА Н. БУРГАСА. О`ХАРА ЗАГОВОРИЛ С НИМ, НО БУРГАС НА ВОПРОСЫ НЕ ОТВЕЧАЛ И НИ НА ЧТО НЕ РЕАГИРОВАЛ. КАПРАЛ ИЗВИНИЛСЯ И ВЫШЕЛ. КАКОВО ЖЕ БЫЛО УДИВЛЕНИЕ О`ХАРЫ, КОГДА НА ПОРОГЕ КУХНИ ОН СТОЛКНУЛСЯ С БУРГАСОМ, КОТОРЫЙ ПЕРВЫМ ДЕЛОМ СПРОСИЛ, ПОЧЕМУ КАПРАЛ ЯВИЛСЯ НАЛЕГКЕ. О`ХАРА ОБЪЯСНИЛ, ЧТО ЗАХОДИЛ В СКЛАД, НО, ОБНАРУЖИВ ТАМ ПОГРУЖЕННОГО В РАЗДУМЬЯ КОМАНДИРА, НЕ ОСМЕЛИЛСЯ ЕГО БЕСПОКОИТЬ. В ОТВЕТ ЛЕЙТЕНАНТ ЗАЯВИЛ, ЧТО В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДНЕГО ЧАСА В СКЛАД НЕ ЗАХОДИЛ. ПРИСУТСТВУЮЩИЕ ПРИ ЭТОМ ПОВАР И КЛАДОВЩИК ПОДТВЕРДИЛИ СЛОВА БУРГАСА, ПОСЛЕ ЧЕГО О`ХАРА ВНОВЬ ОТПРАВИЛСЯ ИСПОЛНЯТЬ ПРИКАЗАНИЕ. НА ЭТОТ РАЗ В ПАЛАТКЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НИКОГО НЕ БЫЛО, НО, ВОПРЕКИ ВСЕМУ, О`ХАРА И ДАЛЕЕ ПРОДОЛЖАЛ УТВЕРЖДАТЬ, ЧТО ВИДЕЛ В СКЛАДЕ БУРГАСА, ХОТЯ ТАК И НЕ СМОГ ОБЪЯСНИТЬ, КАК ТАКОЕ МОГЛО ПРОИЗОЙТИ.
В ХОДЕ СЛУЖЕБНОГО ДОЗНАНИЯ ВЫЯВЛЕНЫ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО АНАЛОГИЧНЫХ СЛУЧАЕВ, КОТОРЫЕ ОТЛИЧАЮТСЯ ЛИШЬ ДЕТАЛЯМИ И РЕАКЦИЕЙ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ.
ОСОБОГО ВНИМАНИЯ ЗАСЛУЖИВАЮТ ДВА ЭПИЗОДА: С РЯДОВЫМ П. ХЕНДРИКСОМ И КАПИТАНОМ С. НОРЬЕНТО. В ОБОИХ СЛУЧАЯХ ОТМЕЧЕНЫ ПРИСТУПЫ БУЙНОГО ПОМЕШАТЕЛЬСТВА. БОЛЬНЫЕ ГОСПИТАЛИЗИРОВАНЫ. ПО ТЕМ РАЗНОРЕЧИВЫМ ДАННЫМ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ПРЕДОСТАВЛЕНЫ В МОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ, ВЫЯСНИЛОСЬ СЛЕДУЮЩЕЕ: РЯДОВОЙ ХЕНДРИКС, НАХОДЯСЬ НА ПОСТУ РАДИАЦИОННОГО КОНТРОЛЯ, ОБНАРУЖИЛ НЕПОЛАДКИ В РАБОТЕ ПРИБОРА. ОТСТУПИВ ОТ РЕЖИМНОГО ПУНКТА С ЦЕЛЬЮ УСТРАНЕНИЯ НЕИСПРАВНОСТИ, ОН СТОЛКНУЛСЯ НА ТРОПЕ С САМИМ СОБОЙ. ТОТ, ВТОРОЙ ХЕНДРИКС, ЯКОБЫ ВОЗНАМЕРИЛСЯ ВЦЕПИТЬСЯ ПЕРВОМУ В ГОРЛО (ВО ЧТО НИКАК НЕВОЗМОЖНО ПОВЕРИТЬ). С ЕГО СЛОВ, ЗАВЯЗАЛАСЬ ДРАКА, В ХОДЕ КОТОРОЙ ХЕНДРИКСУ-ПЕРВОМУ УДАЛОСЬ ВЫРВАТЬСЯ ИЗ ОБЪЯТИЙ ХЕНДРИКСА-ВТОРОГО. СПУСТЯ СОРОК МИНУТ С МОМЕНТА ЗАСТУПЛЕНИЯ НА ДЕЖУРСТВО ОН БЫЛ НАЙДЕН ПОД КРОВАТЬЮ В СВОЕЙ ПАЛАТКЕ. НЕСМОТРЯ НА УГОВОРЫ, ДЕРЖАЛСЯ АГРЕССИВНО, НИКОГО К СЕБЕ НЕ ПОДПУСКАЛ. В ОТНОШЕНИИ ЕГО ПРИШЛОСЬ ПРИМЕНИТЬ СИЛУ. СЛУЧАЙ ЖЕ С КАПИТАНОМ НОРЬЕНТО ВООБЩЕ НЕ ПОДДАЕТСЯ ОБЪЯСНЕНИЮ. КАПИТАН БЕЗ ВИДИМЫХ ПРИЧИН БРОСИЛСЯ БЕЖАТЬ ИЗ ЛАГЕРЯ И ПЫТАЛСЯ СКРЫТЬСЯ В ЛЕСУ. ОТ НЕГО НЕ УДАЛОСЬ ДОБИТЬСЯ НИ ОДНОГО СВЯЗНОГО СЛОВА.
ИЗЛОЖЕННЫЕ ФАКТЫ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ О СЕРЬЕЗНЫХ ОТКЛОНЕНИЯХ В ПОВЕДЕНИИ ПЕРСОНАЛА. НЕБЛАГОВИДНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЛИЦ, ПОДДАВШИХСЯ ВОЗДЕЙСТВИЮ ПАНИКЕРОВ, ОКАЗАЛОСЬ ЗАРАЗИТЕЛЬНЫМ ДЛЯ ВСЕГО КОНТИНГЕНТА. НАЛИЦО ПРИЗНАКИ МАССОВОГО ПСИХОЗА. ЗА ОТКАЗ ОТ ИСПОЛНЕНИЯ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ 25 ЧЕЛОВЕК ИЗ ЧИСЛА РЯДОВОГО И СЕРЖАНТСКОГО СОСТАВА ОТПРАВЛЕНЫ НА ГАУПТВАХТУ.
В ЦЕЛЯХ ПРЕСЕЧЕНИЯ ИМЕЮЩИХ МЕСТО НАРУШЕНИЙ ПРОШУ НАПРАВИТЬ В МОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ГРУППУ ДОБРОВОЛЬЦЕВ В КОЛИЧЕСТВЕ ОДНОГО БАТАЛЬОНА, СПОСОБНЫХ СИЛОЙ УБЕЖДЕНИЯ И ЛИЧНЫМ ПРИМЕРОМ ОКАЗАТЬ ПОМОЩЬ В НАВЕДЕНИИ ПОРЯДКА.
Командир специального подразделения защиты от радиоактивного, химического и бактериологического заражения майор М. ТЭЙЛОР 

Дочитав до конца, Рейдер затушил докуренную до фильтра сигарету, после чего долго смотрел туда, где висела карта с крохотным флажком в северной оконечности департамента. Его лицо оставалось бесстрастным. Давняя привычка держать себя в руках стала второй натурой. Но если бы кто знал, что творилось на душе у этого человека… Поступающая из разных источников информация — при условии ее достоверности — была настолько ошеломляющей, что могла кого угодно вышибить из седла.
За окном забрезжил рассвет. Одна за другой гасли утренние звезды. Рейдер встряхнулся, помассировал припухшие от бессонницы веки и уже без колебаний потянулся к отдельно стоящему аппарату правительственной связи.
— Алло! — раздался в трубке уверенный голос. — Арнольд Робертсон слушает.
— Доброе утро, господин советник.
— А, это вы, — холодно ответил голос. — Почему так долго нет известий? Я же просил регулярно сообщать, как продвигается расследование по линии вашего отдела.
— Виноват, господин советник. Действительно, кое-какие сведения поступили еще вчера, но не были переданы, так как нуждались в проверке.
— О какой проверке идет речь?
Рейдер откашлялся и со вздохом сказал:
— Как я уже докладывал, на место взрыва была направлена специальная комиссия во главе с нашим опытным сотрудником…
— Знаю! — нетерпеливо перебил Робертсон. — Если можно, покороче и ближе к делу.
— Так вот, в районе эпицентра, как вы тоже знаете, обнаружено какое-то новое радиоактивное вещество с необычными свойствами… — Рейдеру нужен был разгон для того, чтобы настроиться на разговор. Поэтому он, игнорируя реплику собеседника, продолжал развивать необходимое, на его взгляд, вступление. — Наши люди провели запланированный комплекс исследований и еще вчера передали основную часть информации по армейским каналам. Ближе к ночи я получил кассету с записью опроса единственного пока очевидца. Тогда она не заинтересовала меня, и я не стал давать ей хода, дабы не ставить в неловкое положение не только себя, но и Управление… — Он отдышался, набрал полную грудь воздуха, после чего заговорил снова: — Надеюсь, вы понимаете, почему я начал доклад именно с этого?! Да, сейчас я как никогда готов идти на компромиссы и принимать на веру то, над чем вчера в лучшем бы случае посмеялся…
Возникла пауза, достаточная для того, чтобы, не торопясь, закурить новую сигарету.
— Говорите, полковник. Я слушаю, — первым прервал молчание Робертсон, всё еще не догадываясь, куда клонит Рейдер.
— Вслед за кассетой я получил копию донесения от командира войсковых сил оцепления. В нем косвенно подтверждаются показания свидетеля и приводятся еще более сенсационные сведения. Но даже тогда я не осмелился звонить, полагая, что все мы стали жертвами какого-то чудовищного обмана. Казалось, обстановка вот-вот прояснится, и правда отделится от вымысла. Но вот… — Рейдер не выдержал ровного тона. На его лице еще больше обозначились складки, брови сдвинулись в напряженном изломе и хмуро нависли над глубоко посаженными глазами.
— Так что же произошло дальше? — спросил Робертсон.
— Только что из Гартенберга звонил наш сотрудник. Его сообщение во многом соответствует тому, что, честно говоря, вызывает у меня недоумение.
— Интересно! — пробурчал сбитый с толку Робертсон. — И что же вас удивило?
— Видите ли, господин советник, информация по «Объекту Крейц» уже сама по себе ни на что не похожа. Но это полдела. Настораживает другое. В ней содержатся весьма оригинальные измышления, которые я не могу назвать иначе, как безальтернативными.
— Вот как?
— В районе «Объекта» и на прилегающей к нему территории обнаружено новое явление. Непонятным способом и по неясным причинам происходит дублирование отдельных лиц, включая и наших представителей.
— Это как же? Раздвоение личности?
— Не совсем так! Скорее, объемное фотографирование, особый тип миражей. Но это не всё. По словам Стива Гартнера — того самого очевидца, — взрыв сопровождался обозначенным на фоне вспышки черным крестом, и наш сотрудник высказал предположение, что нечто подобное действительно могло иметь место.
— А он, ваш сотрудник… случаем не того?.. — В голосе Робертсона прозвучало откровенное недоверие.
— Вы хотите сказать — не тронулся ли он умом? Вряд ли! Я хорошо знаю этого человека и готов биться об заклад, что если нам и суждено сойти с ума, то этот парень свихнется последним.
— Гм-м! Любопытное начало! Признаться, вы меня озадачили. А как зовут вашего сотрудника?
— Мелвин Хесли, господин советник. Можно сказать, один из лучших наших специалистов. И потом, его мнение не оспаривается остальными членами комиссии — серьезными учеными, компетентность которых не вызывает сомнений!
— Постойте! Вы хотите убедить меня в том, что из эпицентра началось нашествие призраков и это каким-то образом связано с крестом?.. — Трубка прямо-таки задышала раздражением.
Рейдер поспешил погасить возникшую так некстати вспышку:
— Нет-нет, господин советник! Я всего лишь хотел сообщить то, что мне стало известно. И перед тем как решиться, мне пришлось хорошенько подумать.
— Да-да, вы правы! — Голос Робертсона смягчился и стал тише. — Хотя знаете, как-то не укладывается такое… Сами-то вы что об этом думаете? Раньше мне казалось, что в лексиконе наших спецслужб нет таких слов, как непонятный… необъяснимый…
— Буду предельно откровенным. Однозначного ответа пока нет. Поступившие сведения нуждаются в дальнейшей проверке. Мой разговор с инспектором Хесли тоже записан. Обе кассеты и донесение майора Тэйлора я направляю вам. Дальнейшее обсуждение этой темы станет возможным только после вашего ознакомления с материалами.
— Хорошо, отправляйте. Что еще?
— Теперь о главном. Нам удалось выяснить, что «Объект» имеет искусственное происхождение и образовался в результате проведения неудавшегося эксперимента неизвестного назначения. Инициатором этой затеи является Астьендо Фарейра Гарсия. По сообщению из Гартенберга, члены его группы пытались похитить представителя нашей экспертной комиссии. Но инспектору удалось предотвратить эту акцию. Один из похитителей убит в перестрелке. Остальные скрылись.
Какое-то время Робертсон не мог вымолвить ни слова.
— Вы представляете, что всё это значит? — чуть слышно проговорил он, когда молчать дальше стало невозможно.
— Представляю, господин советник, — ответил Рейдер, расстегивая вдруг ставший тесным до невозможности китель.
— Какие приняты меры?
— Перед тем как позвонить вам, я связался с полицейским Управлением и сообщил ориентировки на всех, кто проходил по делу Гарсии.
— Скажите, полковник, только откровенно — вы верите в успех?
— Прежде всего я должен свести до минимума роль всякого рода случайностей. Гарсия — фигура нестандартная. Да и окружение ему под стать. От них можно ожидать любых трюков. Хотелось бы верить, что на этот раз мы сумеем их переиграть…
— Вот-вот, имейте в виду! Делайте, что хотите, но виновники должны быть найдены!..
Слушая его, Рейдер всё больше убеждался, что советник тоже не сомкнул за ночь глаз. В приглушенном мембраной голосе всё явственней проскальзывали нотки усталости, которую ему уже не удавалось скрыть под напускной строгостью.
— Хорошо, господин Робертсон, — ответил он. — Мы приложим все силы. Но считаю долгом предупредить — обстановка складывается нетипично. А потому и время завершения операции не может быть заранее оговорено. Мы не вправе исключать, что Гарсия изготовил новый вид оружия — что-то наподобие гравитационной бомбы. И он, не задумываясь, пустит ее в ход, если почувствует опасность разоблачения. Поэтому возможны переговоры и даже временные уступки. Надеюсь, вы согласитесь с целесообразностью подобных мер, учитывая их крайнюю необходимость?
— О чем речь! Но поймите и вы меня! Сегодня в полдень мне предстоит докладывать по этому вопросу президенту. Он крайне обеспокоен положением дел на Охонгасе. Поэтому выводы делайте сами. Но сообщить о том, что я сейчас узнал, равносильно провалу курса, которого придерживается администрация. Представляете, что у нас начнется, если гангстеры начнут размахивать такими бомбами?! А во всем обвинят правительство… нас с вами!.. Как видите, на меня тоже возложена нелегкая миссия, и ее надо как-то осуществлять. Ну, да ладно!.. — Робертсон спохватился и прервал откровения. Похоже, понял, что говорит лишнее. — Не будем отвлекаться. Оставим личные темы до лучших времен. У вас всё?
— Да, господин советник.
— В таком случае, до свиданья! И не забывайте — мой телефон служит не только для украшения кабинета.
Рейдер отключил аппарат и нажал кнопку вызова секретаря. Вошел офицер.
— Лайам! Эти кассеты и пакет с документами срочно отправь в столицу. Меня отключи на пару часов от селектора и телефонов. Я немного посплю. Буди, если позвонят из Гартенберга или по вызову Центра.
— Слушаюсь! — Офицер принял вещи и бесшумно удалился.
Рейдер проводил его взглядом, после чего встал и распахнул окно.
На краешке небесного холста румянилась золотисто-алая заря. Город просыпался, втягивался в привычный распорядок, исподволь насыщая свои железно-каменные артерии людским и автомобильным потоком.
Он смотрел на суматошно снующие машины. Смотрел безучастно и отрешенно, так, будто только сейчас пробудился от летаргического сна, почему и не мог понять смысла закипающей внизу жизни, выяснить доподлинное назначение перманентного движения, лишенного, на первый взгляд, порядка и закономерности. Чутье, как барометр на смену погоды, подсказывало, что дело с взрывом вступает в новую, еще более драматичную фазу. Роль Гарсии всё больше приобретала форму чудовищного гротеска. Застарелый фурункул перерос в злокачественную опухоль. Как дальше поведет себя «Объект»? Хватит ли у них воображения и ума, чтобы охватить масштабы грядущих бедствий?..
Забытая сигарета дотлела и обожгла пальцы. Рейдер вздрогнул, отступил от окна. Время уплотнилось до чрезвычайности. Впереди был напряженный день…

23 

После возвращения в Гартенберг Портер занялся работой. Прежде всего он отправился по адресам выявленных свидетелей, после чего вернулся домой и засел за отчет начальству.
Отель обыскали, но ничего не нашли. От злоумышленников не осталось никаких следов. На рассвете со стороны Охонгаса появился вертолет. Он покружил вдали и ушел в нашпигованное кучевыми облаками небо…
Мелвин проснулся сразу, как по команде. Открыл глаза и зажмурился от яркого света. Поймал в ладонь солнечный зайчик и улыбнулся, испытывая в первый миг радостное чувство возвращения к жизни, а вместе с ним прилив бодрости и свежих сил. Но что это?.. Залитая солнцем комната… неуклюжий канцелярский стол… И тут полоснуло: «Объект Крейц»!.. Гарсия!.. Эрнадо!.. Секундная борьба с собой и… Осевшая было накипь переутомления вновь поднялась и напитала тело. С трудом он заставил себя подняться, через силу сделал разминку и только тогда выглянул за дверь.
— О, уже проснулись! — приветливо встретил его пожилой полицейский, восседавший на месте дежурившего ночью Эктора. — Господин Портер обещал вернуться к обеду. А мне приказал не тревожить вас.
— Спасибо! — буркнул Мелвин, стараясь не показывать недовольства от принимаемых без него решений. — Где он?
— Сейчас узнаем. — Дежурный перебрал несколько номеров на селекторе.
— Доброе утро, инспектор, — сразу узнал его Портер. — Признаться, не ожидал слышать вас так рано. Как самочувствие?
— Состояние рабочее, — сухо ответил Мелвин и отметил, что проспал около трех часов.
— У меня есть для вас новости.
— Новости потом. Прежде скажите, что с Джесси?
— С ней всё в порядке. Она в отеле под присмотром ваших друзей. Мы вызвали врача, и тот быстро привел ее в чувство. Писателя я отвез домой. Эктор в больнице.
Мелвин растер заспанное лицо и уже другим голосом сказал:
— Ну а теперь рассказывайте, как обстоят дела с нашей программой.
— Здесь полный порядок! — ответил Портер. — Нашли троих. Я приказал им явиться к полудню, но раз вы на ногах, могу поторопить.
— Да. С этим не следует тянуть, — согласился Мелвин и на том закончил разговор.
Вернувшись в кабинет, он привел себя в порядок. Время еще оставалось. Не зная, чем заняться, он сел за стол, разложил письменные принадлежности и стал смотреть через открытое окно на увядающий сад, откуда доносился разноголосый птичий гомон.
Через четверть часа раздался начальственный голос. Дверь отворилась, и на пороге вырос Портер.
— Вот и я! — громогласно известил он. В руках у него был пакет, из которого выглядывали свертки и крышка термоса.
— Похоже, день будет без дождя, — сказал Портер после того, как они обменялись приветствиями. — Моя половина занялась хозяйством. А вам велела передать это… — и он стал извлекать содержимое пакета. — Кофе… сигареты… пирожки…
Мелвин стал отказываться, ссылаясь на то, что не голоден. Но Портер и слушать не захотел.
Пирожки с мясом были свежими, а кофе горячим и в меру крепким. Пока Мелвин завтракал, начальник полиции рассказал о том, что удалось сделать. Результаты были, хотя Мелвин ожидал большего.
То ли от вкусной домашней снеди, то ли от перспективы заняться привычным делом он почувствовал себя лучше.
В конце доклада Портер сообщил, что свидетели ждут, после чего вышел, оставив дверь открытой. В нее тут же протиснулся невзрачного вида человек в куртке неопределенного цвета и пыльных брюках с обтрепанной бахромой штанин, спадающих поверх стоптанных туфель. В руках он держал выцветшую, украшенную металлическими застежками бейсболку и непрерывно шмыгал сизым, похожим на перезревшую сливу носом.
— Рамон Штакуда, — просипел он, останавливаясь у входа.
— Очень приятно, — Мелвин улыбнулся и указал на стул. — Присаживайтесь, не стесняйтесь. — Он подождал, пока гость устроится, угостил его сигаретой и закурил сам. — Понимаете, господин Штакуда, мне надо знать, что вы делали позапрошлой ночью между двумя и тремя часами, — продолжил он доверительным голосом. — Поверьте, речь не идет о каких-то претензиях в ваш адрес. Скорее наоборот. Я рассчитываю на вашу помощь в одном интересующем нас деле и надеюсь, что вы меня не подведете.
— Конечно, господин…
— Хесли, — подсказал Мелвин, стряхивая пепел в закрученную морскую раковину, служившую Портеру пепельницей.
— Да-да, я готов помочь. Господин Портер уже объяснил, что вас интересует, и я постараюсь вспомнить, как всё было. А было так… — Штакуда уселся поудобней, закинул ногу за ногу и натянул на колено смахивающий больше на картуз убор.
— Справляли мы в тот вечер именины у Мика Бардиса, моего соседа. Всё было как надо: закуска, выпивка… Расходиться стали около двух. Чего греха таить… набрался я изрядно, потому и решил проветриться перед сном. Помню, ночь была, как по заказу: теплая, пахучая. Вокруг тьма непроглядная, небо звездами утыкано. И тишина. Какая тишина!.. Малейший звук на всю округу разносился. Пристроился я, значит, на бревне у своих ворот — сижу, размышляю, как бы в дом пробраться, да так, чтоб никого не разбудить. Так где-то с полчаса прошло или около того. У Бардисов уже улеглись. Тут и хмель стал сходить. Вдруг вижу — дальние вершины осветились зеленым огнем, будто их фосфором намазали. А сверху появился красный ореол… Большой такой, во весь горизонт. И еще луч… Расходящийся черный луч, который упирался в небо. Совсем как прожекторный. Прямой, как стрела, и очень заметный…
— Постойте! — перебил его Мелвин. — Вы сказали — черный луч?.. Это как же? На черном небе и черный луч?.. Как вы могли его видеть, да еще и форму определить?
— Гм-м, правда ваша, — Штакуда озадаченно почесал затылок. — Об этом я не подумал. Не знаю, как такое могло случиться. Может, и правда померещилось с пьяных глаз…
— Ну, зачем вы так! — покачал головой Мелвин. — Тут надо разобраться, восстановить подробности, а уже потом судить, что было и чего не было. — Он замолк и какое-то время испытующе смотрел на Штакуду. Потом, не меняя дружелюбного тона, продолжил: — Попытайтесь все-таки вспомнить, почему луч показался вам черным и каким образом он мог выделяться на черном небе?
— Вот не знаю. Вроде что-то изнутри подсказало …Понимаете, в наших краях, небо бывает как бы сплошь залитое звездами. Постойте, дайте сообразить… — Он ухватил себя за нос и стал крутить его как граммофонную ручку. Потом нерешительно сказал: — Вроде как, луч был совсем черный, потому и виднелся на звездном небе столбом. Да-да, я не мог ошибиться. — Он встрепенулся и заговорил уверенней: — Просто не мог, и всё тут. По его краям змеились голубые оторочки, узкие, как лезвие ножа. Точно, за ним не просвечивались звезды… Но не успел я толком присмотреться, как под ногами шумнуло что-то, ударило. И всё исчезло.
— Та-а-к! — с удовлетворением протянул Мелвин, старательно записав рассказ Штакуды. — И что вы стали делать дальше?
— Ничего! Спать пошел. Время, знаете, было позднее, а с утра мы с Ушенденом по грибы собирались.
— А это кто?
— Ушенден? Племянник мой. Правда, я еще подумал — с чего бы это? Раньше у нас такого не было. А с другой стороны, может, так и надо?.. Всему удивляться — жизни не хватит.
— Еще что-нибудь помните? Скажем, гром или отголоски взрыва?
— Я же говорю — шумнуло под ногами. А может, и нет. Пьян я был, господин Хесли. Всё больше о другом думал — как бы в дом пробраться, да так, чтоб незаметно. Я, может, и не вспомнил бы ничего, если б не господин Портер. Надо, говорит, всю правду, как есть…
Мелвин еще какое-то время продолжал расспрашивать, пытаясь вызвать у свидетеля просветление памяти, но больше ничего не добился. Ознакомив Штакуду с протоколом, он проводил его к выходу, распрощался и пригласил следующего очевидца.
В кабинет вошли двое: юноша лет восемнадцати и миловидная девушка примерно таких же лет. Оба крепкие, загорелые, они держались за руки и казались неотделимыми друг от друга.
Мелвин представился и, объяснив цель вызова, приготовился записывать.
— Меня зовут Кристин Хейвиц, — ломким голосом заговорил юноша. — А это моя подруга Мэгги. Скоро мы поженимся. Отец выделяет мне часть хозяйства, поэтому при случае мы не упускаем возможности поговорить о будущем. Позавчера мы сидели в беседке, что в конце парка на излучине. Была ночь. Мы строили планы, смотрели на звезды… И тут над горами вспыхнула красивая зарница. Она была похожа на радугу, только быстро меняла цвета и как бы пульсировала расходящимися волнами.
— Да-да. Всё было именно так! — утвердительно качнула головой Мэгги.
— Через несколько мгновений радужные круги искривились и неподвижно зависли над горизонтом. Мне даже показалось, что местами они разорвались и стали закручиваться жгутом. Потом с возрастающей скоростью они стали сходиться в закрытую горами точку. Напоследок полыхнуло багровое зарево, и всё!..
Выслушав с вниманием немногословный рассказ Хейвица, Мелвин перевел взгляд на девушку.
— Еще был гром… отдаленный, чуть слышный. — Мэгги волновалась и оттого всё тесней прижималась к плечу своего друга. — А в конце вроде как порыв ветра пронесся над нами. Земля качнулась… — Она ненадолго задумалась. — Вот, пожалуй всё, что я могу добавить.
— Скажите, а может, кто из вас видел столб, конус или уходящий к небу луч? Не спешите. Можете посоветоваться или даже подправить друг друга.
— Не знаем, — после недолгих переговоров сказал Кристин. — Всё произошло быстро, а главное, неожиданно. Беседка, в которой мы сидели, увита плющом. Мэгги хоть и говорит, что видела темную, разделяющую небо полоску, но не уверена. Да и я не могу сказать. Запомнились только отдельные моменты. Я, например, подумал, что зажглось полярное сияние. Зимой здесь такое бывает. Правда, не припомню таких красочных тонов, да и не сезон еще…
— Я тоже ничего подобного раньше не встречала! — подхватила Мэгги. — В самом деле было очень красиво. Блики перемещались, меняли окраску, гасли и вспыхивали снова. Совсем как в северном сиянии. Но мне показалось, что они были отражением чего-то, происходящего на земле. После того как зарево погасло, над горами осталось слабое свечение. И даже не над самими горами. Полоска света повторяла контуры гряды. Потом и она пропала…
Ничего большего от них добиться не удалось. Попрощавшись, Мелвин проводил пару до выхода и вернулся в кабинет.
Итак, начало положено. Получив первые свидетельские показания, он наконец-то нащупал под ногами островок твердой почвы и от этого успокоился. Туман рассеивался. Постепенно вырисовывалась та самая основа, которой в дальнейшем надлежало стать несущим стержнем дела. Он еще раз перечитал записи и задумался. Показания во многом расходились. Наблюдения пьянчужки и молодых люлей большей частью не совпадали, что в известной мере ставило их под сомнение.
С другой стороны, они дополняли друг друга, создавали единую, более или менее целостную картину. Дело оставалось за малым. Надо заставить себя поверить в то, что при других обстоятельствах показалось бы несусветнейшей чушью. Прочь все запреты! Для успешного распутывания клубка надо с этой же минуты выработать правило — не поддаваться страхам и суевериям, что бы ни случилось. Пусть остается всё: и крест, и протонит, и гравитационная бомба. И даже призраки… Пусть! Теперь он не боится ухмылок тупоголовых обскурантов. Пусть смеются!.. Он же будет работать с тем материалом, который есть — без отсева и разбора. Другого выбора нет и быть не может. Даже если сам сатана восстанет из преисподней и пожелает дать показания, он не дрогнет, не отступит, а сделает так, как обязывает долг, как предписывает инструкция…
Погода налаживалась. Облака отступили к возвышающейся на горизонте кромке отмытых до блеска гор. Солнце незаметно подобралось к зениту. Вспомнив, что впереди еще много дел, Мелвин заторопился и, настраиваясь на встречу с экспертами, распрощался с Портером.

24 

Инспектора ждали у Блэкфорда. Профессор и Ланке устремились ему навстречу и после бурных приветствий засыпали словами благодарности за спасение Джесси.
Сама виновница ночного происшествия, укрытая пледом, сидела в кресле у распахнутого окна с чашкой горячего чая в руках.
— Как дела, Джесси? — нарочито бодрым тоном спросил Мелвин после того, как освободился от объятий коллег.
— Кажется, прихожу в себя, — чуть слышно проговорила она.
— Вам нездоровится?
— Немного кружится голова и слабость…
— Это пройдет. Главное, вы целы и находитесь в кругу друзей.
— Мне уже всё рассказали. Утром заходил господин Портер. Он сообщил подробности. Я вам так благодарна, Мелвин!.. — Она посмотрела долгим признательным взглядом.
— Пустое! — отмахнулся Мелвин. В глазах Джесси он прочел нечто такое, отчего ночная схватка стала казаться мелким, не стоящим внимания эпизодом. — Прошу вас, не надо об этом! Единственное, чего я по-настоящему заслуживаю, — это хорошей трёпки. Шутка ли, допустить такое!..
— Не хотите ли чаю, инспектор? — деликатно прервал его Блэкфорд.
— Не откажусь. А заодно обсудим наши дела. Наверное, у вас появились новые мысли? У меня тоже кое-что есть. — И он положил на стол листы с показаниями свидетелей.
— Что это? — заинтересованно спросил Ланке.
— Свидетельства тех, кто видел вспышку.
— И что же? — насторожился Блэкфорд.
— Один из них сообщает, будто видел уходящий в небо черный луч. А это как раз напоминает верхнюю ветвь креста, описанного Гартнером.
— Оч-чень интересно! — сказал профессор и, откинувшись на спинку стула, задумался.
Мелвин попросил Джесси рассказать, как она оказалась в руках злоумышленников.
— Мне так трудно об этом говорить! — Она вспыхнула и страдальчески наморщила лоб. — И я одна… одна во всем виновата! Больше никто. А вы тем более! Из-за моего легкомыслия пострадали люди, а ваша жизнь подверглась опасности. И больше всего я корю себя за то, что меня застали врасплох… После того как мы расстались, я заперла дверь и стала готовиться ко сну. Но тут постучали, и чей-то голос известил, что полиция проводит досмотр. Я почему-то решила, что это делается с вашего ведома. Дверь открыла без колебаний. А потом — железная рука схватила за плечо… сдавила горло… И сплошная пустота. Ни проблесков, ни воспоминаний…
— Хорошо! — мягко остановил ее Мелвин. — Успокойтесь и не думайте об этом. В принципе, картина ясна. Сначала вас усыпили с помощью маски, а уже потом ввели препарат. Дверь заперли изнутри так, чтобы до утра не было шума, вылезли через окно и укатили на поджидавшей машине.
— Это ужасно! Не могу представить, что было бы, если…
— Не надо, Джесси! Не волнуйтесь. Поберегите нервы.
— А это правда, что вы уже установили личности похитителей? — спросил Ланке.
— Да, в этой акции участвовал один известный мне человек, — неопределенно ответил Мелвин. Ему не хотелось заострять внимание на уголовной стороне дела.
— Вы не хотите открывать карты?! — обиженно засопел Ланке.
— Чуть позже мы вернемся к этому вопросу. А сейчас я хотел бы попросить всех высказаться более определенно. Профессор, не возражаете, если на этот раз начнем с вас?
— Пожалуйста! — охотно согласился Блэкфорд. — Пока вас не было, мы успели обменяться мнениями. Так что я выскажу общую точку зрения, естественно, в тех пределах, в которых нам удалось договориться.
При этих словах Ланке напрягся и хотел что-то вставить, но передумал. Блэкфорд насупился, искоса глянул на доктора и продолжил:
— Итак, по нашему убеждению, феномен протонита имеет связь с превращениями гравитационного поля. Что послужило причиной образования «Объекта» — неудавшийся опыт или запланированный, но раньше времени случившийся взрыв, — пока неясно. Космический вариант в том виде, в каком он раньше предлагался, не выдерживает критики и, как ни заманчиво, мы вынуждены от него отказаться. Первопричину взрыва надо искать на Земле, хотя его родоначальная предпосылка по-прежнему остается за границами понимания. Согласно предлагаемой версии группа неизвестных лиц, владеющих секретами активного воздействия на гравитационный потенциал Земли, проводила в горах испытания. На подступах к «Объекту», и в частности здесь, в Гартенберге, были выставлены посты охранения. Участие правительственного аппарата в этих опытах, по нашему мнению, исключается. А похищение Джесси только всё подтверждает…
— Браво, господин Блэкфорд! — не удержался от одобрительного возгласа Мелвин. — Я разделяю ваши мысли. Пожалуйста, продолжайте.
— Не стану повторять то, что уже известно. Остановлюсь на том, что представляется наиболее важным. Протонит нельзя получить ни одним из известных науке способов. Не стану скрывать, что я оказался не в состоянии даже приблизительно смоделировать процесс, который мог бы привести к образованию таких «Объектов». А теперь о главном. Есть два варианта — либо протонит все-таки получен кем-то из жителей Земли, либо среди нас находятся представители иной цивилизации, которые взорвали гравитационную бомбу в своих, неизвестных для нас целях. Пусть это прозвучит дико, но я, не видя иного выхода, готов с равной долей вероятности допустить и то, и другое. Третьего не дано, и только из этого следует в дальнейшем исходить.
— Я решительно протестую против инопланетян! — воскликнул доктор Ланке. — Поймите, это же чистейшая глупистика! Разве можно всерьез принимать такую дичь?! Коварные пришельцы, скрытно поселившиеся на нашей, затерявшейся в космических закоулках старушке-Земле! Кто мне доходчиво и внятно объяснит — зачем это надо? — На какое-то мгновенье он замолк, демонстрируя всем видом крайнюю степень недоумения, после чего, всё больше распаляя себя, продолжил: — Для того, чтобы выслеживать, вынюхивать или даже выжить нас из своего же собственного дома?.. Скажите, какой серьезный, умный инопланетянин — а других и быть не должно — станет прятаться, проводить дурацкие эксперименты, от которых наша планета может расколоться, как перезрелый орех? Вы, сидящие здесь, можете ответить?.. Станете ли вы, с вашим интеллектом, выкуривать несчастных муравьев из муравейника единственно лишь для того, чтобы занять их жилище? Зачем?.. Что между вами общего? Разве можно общаться на таком уровне, мотивируя свои действия чем-то вроде изучения чужеродных форм жизни или защиты своих жизненных интересов? Правомочна ли вообще такая постановка вопроса? Это абсурд!
— Вы опять лезете в бутылку, Питер! — неожиданно взорвался Блэкфорд. — И я не раз вам об этом напоминал. Если так рассуждать, то я имею все основания с не меньшей убедительностью отвергать и первый вариант. Да вы представляете, что значит оседлать гравитацию — трансцендентную субстанцию, грозную и неприступную, как все скалы Земли вместе взятые? Да я наперед поверю, что мои потомки опять полезут в муравейники или повиснут на деревьях, чем допущу мысль, что в нашем институте, без моего ведома, втайне от остальных, могли смастерить такую штуковину! Это тоже абсурд, и будьте уверены — я отвечаю за свои слова!
— Так мы находимся под угрозой нашествия? — уже по-настоящему взвился Ланке.
Наблюдая за ними, Мелвин вдруг с удивлением обнаружил, как два маститых ученых, до сих пор казавшихся ему образцом незыблемой монументальности науки, до неузнаваемости преобразились. От былой степенности, снисходительной сдержанности и чувства собственной значимости не осталось следа. Судя по всему, возникший спор являлся продолжением жаркой, еще ранее начатой дискуссии. Набычившись и пригнув лобастую голову, Ланке всем видом показывал, что не намерен уступать. В его налившихся кровью глазах засверкали молнии упрямства, побагровевшая лысина влажно заблестела, а на скулах заходили желваки. Блэкфорд в ответ воинственно выставил растрепанную бороду, нахмурил брови и плотно сжал тонкие губы.
— Где это видано, чтобы кучка проходимцев держала в напряжении целый Континент! — продолжал бушевать Ланке. — А вы, профессор, вместо того чтобы вникнуть в принцип действия этой дьявольской бомбы, разобраться, объяснить, как такое могло произойти, уводите нас в сторону, ищите причины в надуманных, ничем не обоснованных теориях!
— Это не надуманные теории! — взревел уязвленный Блэкфорд. — Это реальность, с которой надо считаться. И я, в отличие от вас, стою на позициях беспристрастного отношения к проблеме. Я принимаю события так, как они о себе заявляют. И я не думаю о том, нравится мне это или нет. А вы почему-то впадаете в крайности и пытаетесь при этом выставить нас дураками!
Мелвин решил вмешаться. Он примирительно поднял руку и, дождавшись тишины, сказал:
— Я полностью согласен с профессором и заявляю, что сам пришел точно к таким же выводам. Да, нам надо самым серьезным образом рассматривать все возникающие версии и не бояться своих мыслей. Но прежде чем продолжить обсуждение, я хотел бы внести существенное дополнение. Взрыв, как выяснилось, организован преступной группой, возглавляемой небезызвестным Астьендо Фарейра Гарсией. А Джесси похитил один из его помощников, Антуан Эрнадо. Куда эта ниточка ведет — пока не знаю. Но есть основания полагать, что Гарсия действует не один.
Оба ученых мужа враз утратили боевитость, раскрыли рты, и даже Джесси, до этого безучастно следившая за полемикой, встрепенулась.
— Вот те на-а! — огорошенно пропел Блэкфорд. — Как же, помню! Скандальное дело! Подпольный синдикат! Это имя больше месяца не сходило со страниц газет. Неужели ему удалось скрыться?
— Гарсия ушел в последний момент, когда ликвидация его формирования уже началась. И ваш покорный слуга отчасти в этом виноват. — Мелвин налил себе еще чаю, после чего рассказал то, что открылось ему ночью.
— Что же вы молчали! — упрекнул его раздосадованный Блэкфорд. — Ваше сообщение многое проясняет. А мы-то ломаем копья.
— Не обижайтесь, профессор. Для меня важно было услышать ваши мнения до того, как всплывет имя Гарсии. Вы и доктор помогли мне укрепиться в определенных мыслях, проверить ход некоторых рассуждений и нащупать в них уязвимые места. Теперь я могу с уверенностью сказать: наконец-то у нас появилась версия, в схему которой укладываются многие из необъяснимых вопросов.
— Всё это так, — неожиданно для всех сказала Джесси, — но откуда взялись призраки? И какое отношение они могут иметь к «Объекту»?
На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Слова Джесси подействовали на разгоряченных мужчин, как ушат холодной воды. Призраки вписывались в предлагаемую версию примерно так же, как пятое колесо в телегу.
Нарушил молчание Блэкфорд.
— Наверное, мне труднее всех об этом говорить, — начал он, рассеянно устремив взор к потолку. — Сам я ничего не видел и могу исходить лишь из рассказов господина Ланке и нашего инспектора. Гм, информация достоверных аналогов ни в одной из областей науки не имеет.
— А разве то, что мы видели на Охонгасе, имеет аналоги? — тут же сделал воинственный выпад Ланке.
— Не имеет, — продолжая смотреть не на него, а вверх, парировал Блэкфорд. — Но нельзя забывать и другое. То, чему мы стали свидетелями, имеет вполне очевидные последствия. Не станете же вы отрицать наличие кратера, протонита, радиации или поваленного взрывом леса? Даже если вы откажетесь верить глазам, приборы всё равно зафиксируют ситуацию так, как она сложилась, а не как запечатлелась в сознании. А в чем, простите, выражается физическое присутствие ваших призраков? Если «Объект» мы можем изучать и дальше, направлять к нему новые экспедиции, исследовать образцы, то как быть с призраками?.. Джесси полагает, что они имеют какую-то связь с «Объектом». Право, не знаю. Продублированы всего двое — она и Питер. Не вижу здесь взаимосвязи. Но предполагаю другое — перевозбуждение психики, сопровождаемое галлюцинативными реакциями.
— Та-а-к! — зловеще прошипел Ланке. — Значит, вы считаете, что мы с инспектором тронулись на почве вашего протонита?
— Опять вы за свое! — Блэкфорд по-прежнему смотрел мимо. — Не принимайте мои слова так близко. Ну мало ли что! Было, не было, какая теперь разница! Денек выдался кошмарный. А тут переутомление… стресс… Сработал механизм защиты. Он же вызвал разрядку. Пусть не совсем обычную. Но это не значит, что надо нервничать и до предела сгущать краски…
— Минутку, профессор! — перебил его Мелвин. — Есть человек, который видел копии Эрнадо и его сообщника по имени Хаусман.
— Вот как? — Блэкфорд оторвал взгляд от потолка и озадаченно посмотрел на инспектора. — Извините, я не знал этого.
— И как видите, оба они тоже в какой-то мере связаны с «Объектом». Так что в словах госпожи Фрайтон есть определенный смысл. Хотя я ни на чем не настаиваю и не берусь ничего утверждать.
Ланке, необычайно довольный таким поворотом, громко захохотал.
— Наш инспектор больше напоминает фокусника, который извлекает из пустого мешка кучу самых неожиданных вещей, — отсмеявшись, сказал он и с триумфом уставился на смутившегося профессора.
— Вы, доктор, переоцениваете мои возможности, — со вздохом признался Мелвин.
И поведал о том, что рассказал ему Стефан.
— Этому человеку можно доверять? — с кислой миной спросил Блэкфорд.
— Полагаю, что да.
Мелвин решил не вдаваться в лишние объяснения, представляя, как отреагируют эксперты, узнав о профессии Стефана.
— Теперь всё ясно! — подытожил доктор. — Как и предполагалось, мы столкнулись с новым оптическим эффектом, чем-то сродни естественному лазерному фотографированию. А что? В природе и не такое бывает. Я, например, слышал, что на одном урановом месторождении обнаружили самозапустившийся ядерный реактор. Редчайшее совпадение благоприятных факторов. Так и здесь. Могла сказаться повышенная ионизация воздуха, возросший радиоактивный фон или какие-то другие, неучтенные нами изменения в атмосфере. Да мало ли что еще! Обычный мираж, только в другой, искаженной форме. А причастность призраков к «Объекту» в том смысле, в каком это предполагается, даже несмотря на информацию инспектора, считаю недоказанной.
— А как быть с черным крестом Гартнера? — не удержавшись, подлил масла в огонь Мелвин.
— Вы что, серьезно? — оторопело уставился на него Ланке.
— Вполне.
— Не было креста… понимаете, не было! — запальчиво выкрикнул доктор. — Я говорил и готов повторить еще раз — это бред, вызванный помутнением рассудка.
— А если все-таки был?
— На что вы намекаете? — Ланке невольно снизил голос до полушепота.
— Если крест был и есть свидетель, который может это подтвердить, значит, мы должны учитывать и такой вариант. А вы, доктор, вместо того, чтобы голословно возражать, лучше бы попробовали объяснить, как такое могло случиться.
— Я ничего не знаю! — отрезал обескураженный Ланке. — И не желаю на эту тему говорить.
— Признаться, я тоже затрудняюсь сказать по этому поводу что-либо определенное, — сказал Блэкфорд. — Призраки… крест… — Он хмыкнул и принялся изучать свои ногти.
— Оставьте, господин профессор. Это мы уже слышали, — негромко, но твердо сказала Джесси. — Ваш ответ в данном случае ничего не проясняет. Могу с уверенностью сказать — в какой-то момент в душе у каждого из нас шевельнулся червь сомнения. Так в чем же дело? Может, пора пересмотреть отношение к рассказу старика и отказаться от стандартного и, я не побоюсь сказать, косного подхода к проблеме «Объекта»?
— Что вы говорите, Джесси?! — Ланке вынул из кармана брюк платок и стал вытирать вспотевшую лысину. — Вы же открыто предлагаете ступить на путь догматического мистицизма.
— Нет, уважаемый коллега. Моя задача сводится к другому. Если взглянуть на наши рассуждения со стороны, то налицо все признаки необъяснимого ни с каких позиций парадокса. В основе наших умозаключений лежат два исходных начала, и в них заведомо содержатся все возможные причины образования «Объекта». Третьего, как сказал господин Блэкфорд, не дано. Но вместе с тем вы сами вопреки логике выдвигаете взаимоисключающие аргументы и доказываете несостоятельность вами же предложенных решений. Как это понимать? Для меня ясно одно — либо кто-то из вас не прав, либо… — Она замолчала, будто наткнулась на непреодолимое препятствие.
— Ну-ну, дорогая, продолжайте… продолжайте… — елейным голосом пропел доктор, а затем, не скрывая язвительных интонаций, забубнил утробным речитативом: — Скажите как есть, и на головы ваши снизойдет высочайшая благодать, а смятенные души обретут долгожданный покой и смирение…
Но Джесси уже поняла, что в пылу сказала лишнее. Примирительно улыбнувшись, она повела плечами, как бы давая понять, что отступает и не желает более штурмовать опасную тему.
Неожиданно для всех эстафету подхватил Мелвин, решивший, раз уж так вышло, расставить недостающие акценты.
— Госпожа Фрайтон права, — сказал он бесцветным, лишенным выражения голосом. — Если вопрос происхождения взрыва не решается ни одной из двух предлагаемых гипотез, остается одно — допустить существование третьей и заняться ею как подобает.
За столом возникла немая сцена. Первым опомнился Ланке.
— Вы готовы заявить, что верите во вмешательство бога? — неуверенно спросил он и застыл в форме вопросительного знака.
Мелвин ничего не ответил и, сохраняя на лице каменное выражение, отвернулся к окну.
Раздался стук в дверь, и на пороге вырос Стефан Циммер. На этот раз он выглядел сносно. О вчерашнем происшествии напоминали лишь свежая повязка на голове да легкая бледность на худощавом выразительном лице.
— О, кого я вижу! — воскликнул Мелвин. — Знакомьтесь, господа. Это один из моих ночных помощников. Пожалуй, это последний сюрприз на сегодня. И полагаю, вы по достоинству его оцените.
— Этот человек помогал вам спасать Джесси? — недоверчиво спросил Блэкфорд.
— Не только. Стефан как раз и является свидетелем, который видел призраков. Он сам всё расскажет и ответит на вопросы. Проходи, Стефан, усаживайся. Места хватит, да и чай еще не остыл.
Стефан вежливо поблагодарил и, отказавшись от угощения, сел в отдалении.
— Вы приезжий? — стараясь придерживаться гостеприимного тона, спросил Ланке.
— Да. Я прибыл несколько дней назад.
— И чем вы занимаетесь?
— Нахожусь, если можно так выразиться, в творческом отпуске.
— Вот как? И в какой же области вы творите?
— Я журналист и сейчас работаю над книгой.
Ланке дернулся так, будто хотел сплясать канкан, и, поперхнувшись чаем, заколотился в приступе надрывистого кашля. Блэкфорд и Джесси тоже удивились, но не так сильно. Мелвин изо всех сил старался показать, что он в стороне, и не без оснований ждал бурного продолжения.
Было видно, что доктор взволнован до крайности. Переборов спазмы, он первым делом влил в себя целый стакан чаю, причем с таким видом, будто хватанул неразбавленного спирта, и стремительно заработал ковшеобразной ложкой, выгребая из вазы огромными порциями варенье.
— Объясните, инспектор, что это значит? — прохрипел он, обретая наконец способность говорить. — Каким образом к нам затесался журналист?
Прогнозы Мелвина оправдались. Ланке походил на разъяренного медведя, готового крушить всё без разбора.
— Неужели от этой братии нет спасения? Почему мы должны мириться с тем, что они всюду суют свой нос?.. — всё больше взвинчивал он себя. — Инспектор, вы меня удивляете! Решиться на такой безрассудный шаг! Да еще не спросив нас…
Он еще какое-то время неистовствовал, размахивал кулаками, сверлил Стефана колючими, как буравчики, глазками и, ничуть не стесняясь присутствующих, призывал все беды на головы так ненавистных ему борзописцев.
Мелвин в известной мере понимал его, поэтому не вмешивался, а наоборот, дал возможность выговориться.
Дождавшись, когда Ланке поутихнет, он обратился к нему:
— Нам известно ваше отношение к репортерам. Что же касается меня, то я в полной мере отвечаю за свои действия. Стефан, можно сказать, случайно оказался тем человеком, который помог мне сориентироваться и предотвратить готовящееся преступление. Прошу не забывать и то, что он участвовал в преследовании и в немалой степени способствовал успеху. Один я бы ничего не сделал. Счет шел на секунды. А сколько их было потеряно по незнанию… По-моему, не стоит его обвинять. Скорей наоборот. Я склонен расценивать его появление как редкую удачу. К тому же он не спасовал и, несмотря на пули, действовал решительно и смело.
— Не знаю, инспектор… не уверен, что всё было именно так, — по-прежнему не сдавался Ланке. — Эта братия ради того, чтобы замутить склоку, способна на всё, в том числе и на подлинное геройство.
— Нет, уважаемый доктор, я не могу с этим согласиться, — решительно возразил Мелвин. — И готов объяснить, почему. Судите сами. Стефан узнает о взрыве еще до нашего появления в Гартенберге. Что делает он? Бежит звонить по редакциям? Устраивает всеобщий тарарам? Ничего подобного. Он самостоятельно, на свой страх и риск, пытается разобраться в запутанной ситуации, остается на месте и тем самым принимает единственно верное решение. Далее он продолжает вести наблюдение в баре, а потом и в саду. Он ищет с нами встречи, но обстоятельства препятствуют тому. По иронии судьбы мы чуть было не встретились тогда ночью. Помните, как после эпизода с лицом в окне я выходил с проверкой? Оказывается, Стефан в это время лежал в беспамятстве. Совсем рядом. Наверное, я мог бы дотянуться до него рукой, если бы догадался обшарить кусты. Взгляните на его бинты — это тоже след минувшей ночи. Постарайтесь быть беспристрастным, даже несмотря на неприязнь к его профессии.
Слова Мелвина нашли поддержку у Блэкфорда и Джесси. Ланке остался в одиночестве. Он не стал спорить, а лишь насупился и с подозрением косился на репортера, как бы ожидая от него подвоха.
Убедившись, что мир восстановлен, Мелвин предложил членам комиссии ознакомиться с показаниями свидетелей, а уже потом послушать Стефана.
— Не забудьте к вечеру подготовить свои заключения, — напомнил он. Потом обратился к гостю: — Ты тоже опишешь то, что видел и слышал. На закате мы улетаем. Если хочешь, можешь оставаться.
— Нет-нет, если не возражаете, я с вами!
— Вот как? — не сдержал улыбки Мелвин. — А как же отдых, рыбалка, книга?
— Какой там отдых! — криво усмехнулся Стефан.
— Хорошо. Твоя помощь может понадобиться при опознании «негоциантов».
— Я сделаю всё, что в моих силах. А теперь мне хотелось бы сказать вам несколько слов наедине.
— Это важно?
— Да!
— В таком случае пойдем наверх. Профессор, — он обратился к Блэкфорду. — Подготовьте разбор свидетельств Штакуды и влюбленной парочки. Потом займетесь Стефаном. Я не стану его задерживать.
На пороге номера Мелвин остановился и попросил репортера еще раз рассказать о ночном эпизоде с запиской. Пока тот, шаг за шагом, вспоминал свои действия, он набросал на бумаге план этажа, уточнил расположение комнат, потом внимательно просмотрел неуклюжую пантомиму Стефана и, удовлетворенный результатом, открыл дверь.
— Что ты хотел сказать? — спросил он, как только они вошли.
— Надо обсудить один вопрос.
— Именно со мной?
— Да, с вами, прежде всего как с главным распорядителем событий здесь и, кроме того, как с человеком, который поймет меня как никто другой.
— Говори яснее, не тяни, — поморщился Мелвин.
— Хорошо. Начну с того, что я предвидел такую реакцию ваших коллег и отнюдь не в обиде на доктора.
— Ах, вон оно что! Видно, сильно ваш брат насолил ему в свое время. А в общем-то не расстраивайся. Он и с нами так. Думает, что мы пытаемся склонить его к надуманным теориям. А тут еще появляешься ты! Немудрено, что он принял тебя в штыки.
— Вот мы и подходим к главному. — Стефан взволнованно прошелся по комнате и снова остановился у дверного косяка. — Дело в том, что ваш доктор совершенно прав, — сказал он и быстрым движением прихлопнул сидевшую на стене муху.
— Что ты несешь?
— А то, что я и впрямь хочу написать об этих событиях.
— Вот как! — Мелвин присел на край так и не разобранной с вечера постели и, задумчиво повертев на пальце ключ, сказал: — Ладно, выкладывай.
— Поймите, тайны всё равно не сохранить. Не сегодня-завтра слухи расползутся и сюда толпами повалят охотники за сенсациями. Толком ничего не зная, они такого нагородят, что вашему доктору и не снилось! И этот поток не остановить. Его можно лишь направить в удобное для нас русло. Надо сделать так, чтобы первый материал послужил основой для последующих репортажей, вызвал доверие общественности и хотя бы в общих чертах объяснил сложившуюся здесь обстановку. Нельзя отдавать инициативу людям, осведомленным лишь поверхностно, частично…
— Гм… Возможно, ты и прав. Мне бы следовало подумать об этом раньше. Ты хочешь быть первым… И это можно понять. Вопрос в другом — как и что освещать? Я поговорю с руководством. Если наверху сочтут нужным, тебя введут в курс дел и объяснят, что к чему. Кстати, в какой газете ты работаешь?
— В настоящее время ни в какой. Три дня назад меня уволили из «Нового Глобуса».
Мелвин сочувственно прижмурился.
— И что же ты намерен делать?
— Попробую отправить статью в «Континент Экспресс».
— Как? Ты хочешь сразу подключить столичную прессу?
— Тема достаточно серьезна. И отношение к ней должно быть особое. В редакции меня знают. В случае чего — помогут.
— В принципе, попробовать можно.
— Спасибо, инспектор.
— Да ладно, — с оттенком недовольства сказал Мелвин. — Будет время — сочтемся.
За обедом выяснилось, что Стефан — остроумный рассказчик с неиссякаемым запасом шуток и анекдотов. Ланке в своей манере время от времени вставлял в разговор едкие реплики. Тему «Объекта» старались обходить, как-никак Стефан многого не знал. Впрочем, он и сам не касался области запретного.
Так прошло около часа. Солнце пересекло зенит и заметно пригревало. Первым засобирался Стефан. Мелвин тоже не стал задерживаться.
Рейдер был на месте. Мелвин изложил по телефону новости и передал содержание спора между Блэкфордом и Ланке.
Полковник слушал не перебивая. Реакция Центра по-прежнему оставалась неясной. Мелвина вновь стали одолевать сомнения: «Вдруг они и в самом деле считают, что мы спятили!» — подумалось ему после единственного вопроса Рейдера, попросившего более подробно рассказать о призраках. Настроение опять упало. Мысли, казалось бы, четко и ясно сформулированные для себя, при передаче собеседнику становились не убедительными.
Тем не менее Рейдер выслушал до конца, неопределенно подышал в трубку и сразу, без перехода, стал рассказывать о состоянии дел в Управлении.
Несмотря на предпринятые меры, преступникам удалось скрыться. Добравшись до ближайшего населенного пункта, они взломали гараж и угнали машину, причем действовали так ловко, что сумели обойти расставленные на дорогах посты. Да и фора во времени у них была немалая.
Полиция приступила к поискам. Под контроль взяты вокзалы и аэропорты. Ведется розыск вертолета, который утром появлялся вблизи Гартенберга. «Объект» изучают всеми доступными способами. Уровень радиации над эпицентром по-прежнему остается критическим, поэтому исследования приходится вести с большой высоты. Наблюдениям мешают разрастающиеся лесные пожары и облака, сплошь затянувшие горный массив. Тем не менее получены любопытные материалы, которые будут переданы в распоряжение экспертов после их возвращения…
Мелвин с жадностью ловил каждое слово и всё больше убеждался в значимости собственных обобщений. Похоже, там, в Центре не сомневаются в достоверности его информации. Значит, ему верят, пытаются сами и с его помощью разобраться в причинах катаклизма.
Далее Рейдер поведал о следующем. Вчера в первой половине дня спутники космической регистрации выявили над «Объектом» подвижную радиотень диаметром около километра. Она медленно кружила вблизи кратера, несколько раз появлялась над Гартенбергом, а с наступлением темноты исчезла. По заявлению специалистов, изучающих атмосферные явления, ничего подобного раньше не наблюдалось. «Объект» плотно экранирует радиочастоты, а кроме того, является источником помех на всех диапазонах, что, в свою очередь, еще больше затрудняет слежение…
Мелвин рассказал о журналисте и передал его просьбу. Рейдер обещал подумать и тут же обязал инспектора под личную ответственность обеспечить сохранность тайны.
На том разговор закончился. Можно подводить итоги. Собранные по крупицам сведения, даже несмотря на путаницу в трактовках, всё же высвечивали отдельные куски разросшегося до невероятных размеров дела. Проанализировав еще раз свои действия, Мелвин пришел к выводу, что во всех случаях поступал правильно. Допущенные поначалу промахи удалось исправить. Те же фрагменты, которые оказались выше понимания, так и остались в стороне. Но даже непонятное он постарался выстроить в определенной последовательности так, чтобы оно не затеняло очевидного, не мешало разматывать запутанный до чрезвычайности клубок, где так тесно сплелись нити реальной жизни и причудливой, чуть ли не откровенно ведовской фантасмагории. Оставалось лишь набраться терпения и следить за событиями. Обуздать самого себя. Ждать, оставаясь в неведении. А это всегда было для него самым трудным…

25 

Машина, заказанная Рейдером, запаздывала. Договорившись с Блэкфордом и Джесси о встрече в семь утра, Мелвин провел их на стоянку такси. Ланке остался. Его следовало доставить в институт, куда отправили пробы.
В аэропорту было многолюдно и шумно. После недавних треволнений хотелось тишины, поэтому они ушли на край взлетной полосы, подальше от толпы. Дневная жара спала. Ласковое солнце купалось в предзакатном небе и осыпало серебряными брызгами крошечные фигурки самолетов, то припадавших к закованной в бетон земле, то отбрасываемых ею в бездонную вышину.
Мелвин решился задать вопрос, который хоть и возник сам по себе, но тем не менее требовал ясности.
— Скажите, доктор, только откровенно, вы всё так же отрицаете возможность вмешательства в земные дела пришлого Разума?
— Неужели после того, что открылось в Гартенберге, эта тема продолжает вас интересовать? — рассеянно ответил погруженный в свои мысли Ланке.
— Нет, в самом деле. Здесь кроется какое-то убийственное противоречие, и его невозможно понять. Вы не допускаете даже теоретической возможности Контакта. Вместе с тем вы являетесь сторонником универсальности жизни во Вселенной и всячески отстаиваете предпосылку ее закономерного и повсеместного проявления.
Ланке отозвался не сразу. Какое-то время он продолжал шагать по ровно уложенным плитам. Потом замедлил шаг, сцепил за спиной пухлые руки и неожиданно серьезным, лишенным обычных саркастических интонаций голосом заговорил:
— Хорошо, инспектор. Я попробую изложить свою позицию. Начну с того, что тезис о существовании жизни в космосе я принимаю аксиоматично, то есть как положение или, если хотите, определение, которое не требует для меня доказательств. Не стану скрывать, такая убежденность пришла не сразу. Я долго не мог привыкнуть к этой мысли и тоже поначалу считал, что возникновение органического мира на Земле есть результат случайного совпадения благоприятных признаков. В самом деле, достаточно даже поверхностного анализа, чтобы убедиться в полной уникальности нашей планеты. Об этом так много сказано, что, казалось бы, и добавить нечего. Но я все-таки остановлюсь на некоторых моментах с тем, чтобы в дальнейшем был понятен смысл моих рассуждений.
— Возьмите, к примеру, законы, которые лежат в основе Мироздания, — продолжил он. — В них — и вы это прекрасно знаете — всё естественно и гармонично взаимосвязано. Даже физическая среда в сопредельной к нам области пространства как бы создает благоприятную почву для зарождения и развития материи.
— Простите, доктор, а что вы понимаете под физической средой? — Мелвин задал этот вопрос лишь для того, чтобы разговорить Ланке.
— Прежде всего, это набор независимых констант и условий, которые обуславливают равновесие, сложившееся в окружающем пространстве…
Ланке был не оригинален, но продолжил излагать мысли лекторскими штампами:
— …Судите сами, положение Солнечной системы на одном из удаленных рукавов Галактики предохраняет ее от жесткого излучения, исходящего из центральной части звездного скопления. Форма земной орбиты и ее расстояние от светила наиболее оптимальны из всех возможных вариантов. Немалое значение имеют также размеры и масса Земли, а отсюда и связанный с ними гравитационный потенциал. Трудно представить существование жизни на планетах-гигантах, равно как и на малых планетах. Да, я не исключаю возможность существования некоторых элементарных форм живой материи в условиях космического вакуума, и на этом еще остановлюсь. Однако ее развитие в сложноорганизованные биологические структуры в условиях разреженной межзвездной среды считаю невозможным. Даже сама Земля, казалось бы, миллиарды лет готовилась к появлению человека, создавала ему идеальные условия. Планетарные процессы приводили к естественной концентрации многих ценных веществ с образованием всевозможных залежей. Каждому известно — ни одна цивилизация не в состоянии достичь высокого уровня без освоения на первых порах легко доступных ресурсов. Или другой пример — самопроизвольное разделение земной оболочки на Мировой океан и континенты, случившееся еще на ранних этапах формирования лика планеты. Но суши могло не быть. Тогда вопрос — а что было бы дальше, скажем, после появления высокоразвитых представителей морской фауны, подобных современным рыбам или млекопитающим? Возможно, эволюция продвинулась бы и в этом направлении, снабдив наиболее совершенные формы разумом. Но каков был бы результат?.. Вывод один — как бы ни был высоко развит интеллект существ, обитающих исключительно в водных условиях, они, не ведая, что такое огонь, никогда бы не смогли построить высокоточный прибор или космический корабль. Выходит, сами условия обитания не позволили бы осваивать планету… Еще пример: состав земной атмосферы. С какой стороны ни глянь, а выходит, что по соотношению компонентов она тоже является наиболее оптимальной. При меньшем количестве кислорода затормозилось бы развитие доминирующих форм. При большем — биосфера давно бы окислилась, исчезла в огне пожаров. А слой озона, спасающий Землю от излучения? А температурный режим поверхности, позволяющий воде одновременно находиться в трех агрегатных состояниях? Мы можем коснуться и более общих закономерностей, проследить эволюцию Вселенной в целом. И что удивительно, здесь мы тоже находимся в условиях максимальной благоприятности.
Пока Ланке не сообщил Мелвину ничего нового. Инспектор по-прежнему терзался сомнениями. Желаемое и невозможное! Чему отдать предпочтение?
— Но откуда в таком случае взялось многообразие окружающих нас веществ? — спросил он, хотя сейчас меньше всего хотел говорить об отвлеченных материях.
— Вспышки сверхновых. В результате взрывов, сопровождаемых мощнейшими энергетическими всплесками, происходит синтез новых элементов, которые в последующем вступают в новые циклы кругооборота вещества. Космос непрерывно пополняется тяжелыми, естественно, в сравнении с водородом, элементами, а те, в свою очередь, вступают между собой в бесчисленные взаимодействия. Разве не странно, что сопредельная к нам область пространства удивительно спокойна на этот счет? Я мог бы продолжить перечень таких сопоставлений. Их много, намного больше, чем вы думаете. Но смысл их сводится к одному — как ни крути, а всё выходит, что Земля самое что ни на есть лучшее место для зарождения интеллекта на углеводородной основе. И если бы выпало хоть одно из необходимых для этого условий, эволюция, достигнув предела возможного, зашла бы в тупик или привела бы к бесконечному совершенствованию жизненных форм по замкнутому циклу. Так что между самим фактом зарождения жизни и появлением Разума лежит огромнейшая пропасть, и во многих случаях она является непреодолимой. Именно это положение лежит в основе концепции, которой придерживаюсь я. Это, если хотите, барьер, отделяющий научно обоснованный подход к познанию Мира от всякого рода безосновательных и голословных утверждений о множественности самозародившихся цивилизаций. В оценке Земли, как идеальной и уникальной во всех отношениях планеты, мы с нашими оппонентами едины. Само ее существование как нельзя лучше подтверждает обоснованность такого подхода. Но дальше наши пути расходятся. Здесь важно уловить грань, имя которой — здравый смысл и беспристрастное мышление. Повторяю, я и мои сторонники стоим на позициях универсальности жизни во Вселенной, отстаивая их на уровне вполне вероятного самопроизвольного образования в космосе простейших органических или подобных им соединений. Наши противники, наоборот, считают, что жизнь первоначально зародилась на Земле, и в каждом конкретном случае может возникнуть только благодаря случайному стечению обстоятельств и в пределах ограниченного масштаба.
— Но каким образом рождается живое вещество? — Мелвин сам не заметил, как втянулся в обсуждение затронутой темы. — Я пытался найти ответ на этот вопрос и всякий раз оказывался бессильным воссоздать грань того перехода, который отделяет живую материю от неживой. Вы можете объяснить, что явилось первопричиной, начальным толчком, запустившим на Земле часы биологической эволюции?
— Именно этот вопрос и является главной темой нашей дискуссии. Приверженцы земного жизненного начала, в том числе и профессор Таубе, считают, что образование органических соединений — предшественников протоклетки — могло произойти в результате абиогенных химических реакций. Их доводы сводятся к попытке доказать возможность синтеза углеводородов под действием вулканических эманаций, грозовых разрядов, радиации, а также ряда других процессов. Мы же занимаемся не столько осмыслением механизма предысходных преобразований вещества, сколько поисками наиболее общих форм, в пределах которых такие преобразования возможны. Современная астрофизика обнаружила в межзвездной среде следы простейших углеводородов. Это положение не противоречит и законам логики. Если допустить образование первичных органических соединений на Земле под действием электромагнитных разрядов, фотосинтеза или химических превращений, то почему бы это правило не распространить на космос? По всей видимости, такие же превращения происходят и там, причем в неизмеримо больших масштабах.
— Понятно. Как известно, под эту базу подведена определенная теория.
— Да. И суть ее сводится к тому, что простейшие органические соединения образуются в космосе, начиная со времени вспышек первых сверхновых, и этот процесс продолжается непрерывно. Он так же закономерен, как образование галактик, звезд, как формирование самой Вселенной от моноэлементной протоплазмы к новым, всё более усложняющимся структурам. Зародыши жизни разносятся космическим ветром, распадаются, возникают вновь.
— Это мне тоже понятно. Процесс синтеза углеводородов приводит к повсеместному распространению законсервированных форм протожизни.
— Именно так. Распределение происходит постепенно и равномерно. Древняя мудрость гласит: «Как бы ни была велика гора, всё равно есть песчинки, которые венчают ее вершину». Так и здесь. В отдельных случаях образовавшиеся в космосе углеводороды достигают поверхности планет, где к тому времени создалась благоприятная обстановка. И тогда вступают в силу факторы, на которые делают ставку наши оппоненты. Именно эти факторы в дальнейшем способствуют перестройке занесенных предвестников жизни. Одной из таких планет оказалась Земля. Понятно, миллиарды лет назад она имела иной облик; в атмосфере почти не было кислорода. Тем не менее начало было положено.
Ланке вытянул руку и обвел от края до края взлетное поле.
— Взгляните на этот панцирь, — сказал он. — Может ли тут удержаться что-нибудь живое?.. В то же время мы понимаем, что окружены мириадами спор, семян, бактерий. И каждая клетка, подчиняясь заложенной в ней программе, стремится выжить, сохраниться, а потом создать что-то себе подобное. Сколько же их, носителей законсервированной жизни, пронеслись, гонимые ветром, над укрытой непроницаемым чехлом поверхностью?! Сколько их осталось здесь, погибших под палящим солнцем, проливным дождем, от лютой стужи?! Но вот взгляните сюда!.. — Он сорвал одинокую былинку, выбивавшуюся из незаметной щели между квадратами плит. — Одно из бесчисленных семян по воле случая заполнило пустующую частичку пространства. Но эта кажущаяся на первый взгляд случайность глубоко закономерна. Следуя закону больших чисел, рано или поздно, при любых обстоятельствах, любая незаполненная ячейка, определяющая среду с активными свойствами, найдет свое семя. И не просто найдет, а выберет именно то, которое больше всего подходит к существовавшим в исходный момент условиям… Так и с этой травинкой. Если отвлечься и сравнить это поле с космосом, являющимся генератором и носителем первичных органических соединений, то роль нашей и подобных ей планет будут выполнять всякого рода нарушения сплошности покрытия: щели, каверны, раковины, заполненные частицами грунта. И в зависимости от количества, состава исходного материала где-то поднимется травяной стебель, где-то вырастет цветок или даже деревце. Так, волна за волной, в космосе кочуют независимые друг от друга предвестники жизни, храня свои, только им присущие свойства и качества.
— Простите, доктор. Я, конечно, дилетант в вопросах биологии. Но литературу иногда читаю. Поэтому и не пойму, почему вы, человек, развивающий теорию универсальности жизни, ученый, не отрицающий возможности формирования биоценозов на любой пригодной для этого планете, так упорно отвергаете предположение о посещении Земли другой цивилизацией? Иной на вашем месте, оценив открывшиеся факты, взял бы на вооружение исходную основу и стал бы ее самым тщательным образом развивать.
— В том-то и дело, что иной! — Ланке с шумом втянул воздух и бросил на Мелвина мимолетный взгляд. — А я не могу! Понимаете, не могу! И не потому, что боюсь ответственности или опасаюсь оказаться идиотом в глазах коллег. Дело в том, что я сам не могу поверить в реальность таких контактов.
— Но почему?
— Попробую объяснить и это. Допустим, на какой-то планете зародилась жизнь, будь то на органической или какой другой основе. Ну и что? Кто может дать гарантии, что эта жизнь обретет способность к познанию? Да, существование жизни в космосе на уровне примитивных форм я не отрицаю и даже всячески пропагандирую. Не отрицаю занесение на Землю углеводородов кометами, метеоритами. Но цивилизация… разум… способность к межзвездным перелетам!.. Прежде чем созреть до этого, надо пройти непредсказуемый эволюционный путь, в потемках, на ощупь, методом бесчисленных проб и ошибок. Разве мы вправе утверждать, что появление Разума — закономерный итог развития однажды зародившейся жизни? Процесс совершенствования живых организмов может длиться до бесконечности, так и не достигнув уровня интеллекта. На Земле с момента появления первых биологических структур до современного человека прошло чуть меньше четырех миллиардов лет. Много это или мало? С какой скоростью мы развиваемся — крайне медленно или катастрофически быстро? Допустим, где-то есть планеты, на которых появились высокоразвитые цивилизации. Каким образом обитатели этих планет решают вопросы сверхдальних перелетов? В природе есть предел максимально возможной скорости распространения информационного сигнала. Этот предел — скорость света в вакууме. Ни одно материальное тело не в состоянии перемещаться с большей скоростью. Более того, даже приблизиться к скорости света невозможно, так как в субсветовой области вступают в силу иные взаимоотношения между массой тела и его скоростью. Чем ближе к световому барьеру, тем больше возрастает масса, следовательно, во много крат больше должна возрастать и энергия, необходимая для ее разгона. В итоге образуется круг. На определенном этапе возрастание массы будет опережать затраты энергии на ее разгон, и корабль достигнет предела ускорения. В существование сверхсветовых скоростей я не верю. А теперь представьте следующее. Ближайшая звезда удалена от Земли на расстояние около четырех световых лет. Я не могу представить, как человечество сумеет преодолеть даже такую дистанцию. Но и это еще не всё. Даже если допустить, что в окрестностях ближайших звезд существуют цивилизации, способные к таким перелетам, то мы давно бы об этом знали. Земной эфир уже сейчас до предела насыщен радиоволнами, большая часть которых уходит в космос. Но ответной реакции нет, хотя разрабатывается множество программ, направленных на поиски внеземных цивилизаций. Пространство в доступных обследованию пределах мертво. Вот реальность, с которой надо считаться. Не хочу обольщаться и вводить в заблуждение других. Всё это не более как самообман. Есть граница, отделяющая упорядоченный мир, в котором мы живем, от всякого рода абстрактных моделей, где отсутствуют запреты. Я верю в истину, открытую еще до нас, — всё в этом мире подчинено законам, существующим объективно, вне нашего сознания и желаний. Мы с вами лишь следствие проявления этих законов и, если хотите, представляем собой сочетание определенных комбинаций атомов, связанных воедино молекулярными и химическими связями, а существуем только благодаря происходящим между ними обменным процессам.
— Да, господин Ланке, ваша логика поистине убийственна и с позиций здравого смысла не содержит изъяна. Выходит, контакт исключен?
— Окончательно я скажу об этом завтра, после завершения лабораторных исследований, — уклонился от ответа Ланке, после чего отвернулся, всем видом показывая, что больше не намерен обсуждать эту тему.
У решетчатого ограждения появилась знакомая машина. Мелвин попросил доктора не отставать и поспешил к зданию аэропорта.
Институт Молекулярной Биологии размещался в противоположном конце города. Мелвин высадил доктора у порога лаборатории и по пути в отдел еще раз проследил цепь своих умозаключений. Нет, Ланке прав! Гарсия и только Гарсия во всем виноват. Версия о пришельцах не выдерживает критики. Не надо мудрствовать, копаться там, где ничего нет, и охмурять себя верой в оккультизм.
Впереди открылась широкая магистраль, которая вела к главному корпусу УОБК. Мелвин бегло просмотрел подборку добытых материалов и, перестраиваясь на рабочий лад, стал готовиться к предстоящему докладу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 

ЭФФЕКТ АДАМСА 

1 

Прошла неделя. Огромный город гудел как растревоженный улей. Поползли слухи о якобы приближающемся конце света, о таинственных инопланетянах или, хуже того, о массовом нашествии ужасных фантомов — призрачных воинственных химер.
Стефан Циммер был в эти дни нарасхват. Первый же репортаж с места событий принес ему громкую славу. Тираж «Континент Экспресс» вырос вдвое.
Верный данному слову, он всячески избегал лишних разговоров, давал сжатые интервью и высмеивал в своих статьях невежество тех, кто пытался поднять вопрос о фантомах на уровень серьезного обсуждения. Никому, даже Дорис, он не сказал о том, что видел в действительности. По возвращении домой он заставил себя забыть о всех диковинах и в дальнейшем руководствовался только указаниями полковника Рейдера.
«Объект Крейц» изучался всеми доступными способами, но издали. Через несколько дней после взрыва радиация стала спадать, но всё еще оставалась на таком уровне, что о приближении к эпицентру не могло быть и речи. К счастью, фронт заражения распространялся медленно. Горы способствовали локализации очага. Погода также благоприятствовала тому. Дожди в районе кальдеры очищали атмосферу от радиоактивной пыли, уменьшая тем самым опасность ее разноса атмосферными потоками. Постепенно стихли пожары. Но зато вздулись окрестные ручьи и реки. Стали отмечаться случаи повышенной радиоактивности воды. По этой причине в радиусе ста километров от «Объекта» выставили посты дозиметрического контроля. Все сведения поступали в оперативный штаб управления, созданный на базе подразделения майора Тэйлора. После передислокации в безопасное место и замены части контингента положение в войсках стабилизировалось. В немалой мере этому способствовало и то, что к исходу второго дня фантомы появляться перестали. Солдаты вернулись к несению службы. Официально было запротоколировано двадцать восемь случаев встреч с таинственными призраками, но доказательств тому не было. Напряжение и страх еще крепко держали людей в тисках неопределенности.
«Объект» будоражил умы, приковывал внимание. Постоянно клубящиеся над котловиной тучи, непрекращающиеся вспышки молний — всё это только способствовало игре воображения и скорей напоминало скрытую от глаз исполинскую кузницу, где всё время что-то гудело, клокотало или извергалось. Эффект усиливался ночью, когда небо над вершинами беспрерывно озарялось дрожащими сполохами так, будто за ними шла какая-то кипучая и спешная работа. Именно ощущение этого, вроде как осмысленного, но вместе с тем совершенно необъяснимого движения больше всего привлекало и одновременно отпугивало тех, кто мог наблюдать за «Объектом». Дозиметристов, например, никакими силами нельзя было заставить переступить границу зоны заражения, что периодически требовалось для ведения контрольных съемок и пробоотбора. Считалось, что фантомы только и ждут, чтобы люди первыми вторглись в их владения, ищут повода для того, чтобы начать повальное наступление, к которому они будто бы денно и нощно готовятся.
Оказавшись в безвыходном положении, правительство взяло ответственность за взрыв на себя, объяснив его случайным недоразумением, причины которого выясняются. Президент, выступая по телевидению, заявил, что не имеет оснований подозревать кого-то в нарушении мирных соглашений. Объявив возникновение радиоактивного очага делом исключительно внутренним, информацию по «Объекту», а в особенности результаты лабораторных исследований протонита, еще больше засекретили.
Хаусман со своими людьми как сквозь землю провалился.
Мелвину Хесли в эти дни, наверное, доставалось больше всех. С одной стороны, он продолжал вести дело по «Объекту Крейц», с другой же, хорошо зная материалы по делу Гарсии, консультировал следственную группу, которую теперь возглавлял представитель Центра Грэгори Гривс. Созданная ранее Рейдером экспертная комиссия продолжала работать, и Мелвину волей-неволей приходилось играть роль промежуточного звена между наукой и службой безопасности.
Повторные попытки достичь кратера раз за разом заканчивались неудачей. Мешала главным образом непогода. Из-за дождей горы стали неприступными. Дистанционные методы не давали результатов, зато в изобилии ставили все новые вопросы.
Что касается протонита, то он оказался самым удивительным веществом из числа тех, которые когда-либо встречались. Прежде всего выяснилось — протонит испаряется. Как только Блэкфорд взялся за образцы, он сразу почуял неладное. Протонитовые стяжения, до того впрессованные в породу, вдруг стали вываливаться из гнезд. Ему не составило труда выяснить, что это происходит из-за сокращения размеров шаров-протокреций. Когда Блэкфорд рассказал о своем открытии на оперативном совещании у Рейдера, участники экспедиции вспомнили о сферических пустотах в песчанике, несомненно оставленных заполнявшим их ранее протонитом, а доктор Ланке рассказал, что при погрузке образцов одна из протокреций выкатилась из ячейки и чуть не отдавила ему ногу.
Но то, что происходило с протонитом, пожалуй, только условно можно было назвать испарением. На самом деле структура его претерпевала изменения, конечным результатом которых было превращение протовещества в обычный газ — водород. По мнению забывшего про сон Блэкфорда, в этом не было ничего сверхнеожиданного. Именно атом водорода — простейшего из элементов — больше всего подходил для такого рода преобразований. Он тут же выдвинул предположение, что протоны, которые либо входили в состав новообразованного вещества, либо рождались на его поверхности, захватывали свободные электроны из ионизированного радиацией воздуха и таким образом превращались в нейтральный газообразный продукт. Вскоре было установлено, что скорость распада протонита со временем возрастает. За последние сутки потеря массы оказалась почти такой же, что и за все предыдущие, и в общей сумме составила около одного процента.
Сообщение Блэкфорда в какой-то мере проливало свет на некоторые странности «Объекта». Судя по всему, с поверхности кратера истекал вновь образованный водород. Он поджигался молниями и полностью выгорал по всей площади. Сперва синтез водорода шел медленно, потому пожары и не успели распространиться. По мнению Мелвина, впервые по-настоящему загорелось, когда они спускались с водораздела. Танцующие блики и прозрачное марево над протонитовой гладью тогда появлялись лишь эпизодически, что свидетельствовало о постепенном накоплении и последующем возгорании летучего газа. В остальные дни гигантский факел горел почти беспрерывно, иногда выбрасывая столбы пламени на высоту до трехсот метров, чем приводил в изумление работников службы аэрокосмического контроля. По этой же причине ночью над «Объектом» высвечивалось зарево, видимое, несмотря на облачность и туманы, за десятки километров. «Дьявольская кузница» в полном смысле оправдывала свое название. Кроме того, чашеобразный монстр служил идеальным отражателем и выписывал в прозрачных для ненастья спектрах такие вензеля, что у самых искушенных наблюдателей дух захватывало. Чего только стоило пылающее озеро! Ни один из известных науке принципов и близко не мог описать то, что происходило в его смертоносном чреве.
С уменьшением массы исследуемого протонита стала снижаться и его излучающая способность. Значение этого вывода трудно было переоценить. Сообщения от майора Тэйлора тоже обнадеживали. По мнению специалистов-ядерщиков, весь протонит, если сохранятся те же темпы роста распада, испарится через неделю, максимум — полторы. Останется лишь поле наведенной вторичной радиации, а для борьбы с ней человечество уже накопило печальный, но достаточно богатый опыт. Теперь многое, если не всё, зависело от погоды и поведения «Объекта» в будущем.
Много чего нового открылось в эти дни. Плотные облака по-прежнему мешали следить за «Объектом» в оптическом диапазоне, для этих целей были использованы другие частоты, благо что кратер излучал все виды волн.
Еще на рассвете первого дня группой радиофизиков, занимающихся дешифрированием радиолокационных снимков, было обнаружено в стратосфере пятно в виде круглого диска, которое медленно кружило над кальдерой. Это открытие вызвало новую волну растерянности. Опять поползли слухи о летающих тарелках с инопланетянами, которые сотворили протонитовое озеро. К счастью, о Гарсии еще не знали…
За пятном внимательно следили, прощупывали локаторами и даже пытались к нему приблизиться. Но диск был словно заговоренный. Он будто предугадывал появление нашпигованных измерительной техникой «москитов» и всякий раз уходил от сближения. Это было совсем непонятно. Сперва грешили на пилотов, потом на службу наведения. Операторам удалось лишь выяснить, что тень окружена силовым полем, которое при полной прозрачности избирательно отражало некоторые виды волн. Почему и как это происходило, никто не знал.
На закате того же дня диск покинул «Объект», после чего в течение двух суток появлялся в разных частях Континента, подолгу зависал над крупными городами и немедленно исчезал при первых же попытках более тесного контакта с ним. Ужасающие помехи заполняли эфир в радиусе десятков километров от загадочного НЛО, что, в свою очередь, блокировало связь в зоне его нахождения.
Военные не на шутку забеспокоились и стали по-настоящему охотиться за странным нарушителем. Сверху был отдан приказ уничтожить его ракетами. Но тарелка-невидимка, будто догадавшись о замыслах землян, стала появляться всё реже, а потом и вовсе исчезла.
Но самым удивительным все-таки оставался протонит. Как вскоре выяснилось, он не поддавался обработке. По твердости это необычное вещество во много крат превосходило все известные на Земле материалы. Попытки раздробить его или изменить форму протокреций заканчивались неудачей. Шары пытались пилить, резать, плавить, травить адскими смесями кислот и самых разрушительных соединений — всё понапрасну. На зеркальной, идеально отполированной поверхности не оставалось ни малейших следов воздействия.
Под конец доведенный до отчаяния Блэкфорд надумал сунуть парочку стяжений под уникальный по мощности пресс, лишь недавно введенный в действие. Персонал лаборатории сверхвысоких давлений (естественно, и духом не ведая о протоните) собрался посмотреть, как их детище, способное имитировать условия земного ядра, махом сотрет в порошок детские шарики ударившегося в заумь профессора.
Величественный агрегат, еще хранивший запах краски и промасленного металла, скорей напоминал сказочного исполина и как бы насмехался над людьми, всерьез решившими использовать его на такое пустячное дело.
Но чуда не случилось. Вернее, оно произошло, но только в другом смысле. Дико взвыв, пресс несколько секунд трясся, словно в лихорадке, после чего беспомощно и как-то уж совсем по-человечьи вздохнул, дернулся многотонной массой и затих, отключенный почему-то поздно сработавшим реле перегрузки.
Когда главный поршень удалось вернуть в исходное положение, присутствующие в полном смысле слова ахнули. Среди крошева из обломков наикрепчайшего сплава и того, что осталось от баснословно дорогих алмазных наковален, как ни в чем не бывало поблескивали всё те же изящные и хрупкие с виду шарики, а рабочая камера гиганта оказалась искореженной до неузнаваемости. Збигнев Жифарский, шеф лаборатории, тут же побежал к начальству просить денег на ремонт, но вместо поддержки был с треском выдворен из кабинета директора, публично обвинен в головотяпстве и в итоге оштрафован на крупную сумму.
Проклиная на чем свет стоит коллегу Блэкфорда с его дьявольскими шарами, Жифарский тут же взял отпуск и, бросив всё как есть, укатил на юг поправлять здоровье. При этом он заявил, что никогда больше не свяжется ни с одним из теоретиков и ногой не ступит в лабораторию, пока Блэкфорд не погасит половину означенной суммы.
Внутреннее строение протовещества при исследовании его под микроскопом тоже не поддавалось диагностике. При больших увеличениях структура протонита больше всего походила на аморфную стекловатую массу витрофиров и некоторых других сходных с ними веществ с неразличимой основой. Просвечивание всевозможными лучами тоже не дало положительных результатов. Шары были абсолютно непрозрачными и надежно оберегали тайну своего рождения.
В биологических пробах Ланке следов чуждых форм жизни обнаружено не было. Более того, от радиации погибла даже обычная земная микрофауна, и пробы фактически оказались стерильными в отношении активной органики.
Блэкфорд готов был кусать локти от досады — орешек оказался не по зубам. Ланке же, напротив, был крайне доволен своими результатами. Он еще больше укрепился в ранее занятой позиции и теперь лишь сочувственно похохатывал, когда профессор попадал в очередную неприятность…
Сегодняшнее заседание было пятым со дня возвращения экспедиции Хесли. В кабинете Рейдера, кроме членов комиссии и Грэгори Гривса, присутствовали еще трое: командующий местным сектором ПВО генерал Гектор Прайзер, а также специально прибывшие из столицы начальник службы космического зондирования Карл Грубер и старший советник по вопросам ПРО Арнольд Робертсон.
На столе пачки диаграмм, схемы, чертежи, фотоснимки, годографы, словом, всё то, что должно присутствовать в качестве иллюстративного материала на любом научно-техническом совете. Мониторы теплились бесцветьем, готовые в любой момент воспроизвести ход той или иной мысли, сформулировать прогноз или проверить в режиме «вирт-версии» предлагаемые к обсуждению построения.
Как только стрелки часов сошлись на цифре двенадцать, Рейдер открыл совещание. Как всегда, он был краток и предельно точен.
— Итак, мы собрались в последний раз перед тем, как наши гости отправятся домой. — Он посмотрел в сторону Грубера и Робертсона, получил от них по утвердительному кивку, после чего продолжил: — Как вы знаете, президент ждет известий, следит за ходом расследования и постоянно напоминает о необходимости скорейшего завершения дела. Сегодня нам предстоит заняться подведением итогов и определиться с причинами возникновения «Объекта». Предлагаю начать с отчета экспертной комиссии. Господин профессор, расскажите, как обстоят дела и что надо сделать, чтобы ускорить работу по исследованию протонита?
Блэкфорд медленно встал, уперся жилистыми руками в полированную крышку стола и, следуя укоренившейся привычке смотреть мимо собеседников, лишенным интонаций голосом заговорил:
— Прежде я должен признать, что обнаруженное вещество оказалось намного сложней, чем следовало ожидать. После первых опытов мы подумали, что протонит представляет собой одну из разновидностей металлического водорода. И действительно, некоторые его свойства близки к свойствам металлов. Это внешний вид, цвет, блеск, электропроводность. Но на этом сходство кончается. Металлический водород, если он существует, должен по многим признакам отличаться от того, что мы имеем в действительности. Феноменальная прочность, непостижимая устойчивость к воздействию, чудовищный удельный вес и, наконец, абсолютно неразличимое внутреннее строение настолько тонкое, что даже электронный микроскоп бессилен помочь — всё это вкупе позволило вновь вернуться к гипотезе, которая возникла еще во время экспедиции. По нашему мнению, обнаруженное вещество находится в уплотненно-деформированном состоянии, скорей всего, в одном из подвидов протонно-нейтронной формы.
Блэкфорд скосил глаза на представителей Центра, выразительно пожал плечами и замолк.
— Хорошо, — раздался из глубины кабинета начальственный голос Робертсона. — Допустим, сейчас мы действительно не можем с ним разобраться. Но тогда скажите, можно ли сохранить образцы на будущее, законсервировать оставшийся протонит или хотя бы искусственно замедлить его распад?
Профессор в ответ отрицательно мотнул головой.
— Вряд ли. Мы испробовали всё, и никакого результата. Наверное, это так же безнадежно, как, скажем, уничтожить естественную радиацию или изменить ход времени. На мой взгляд, сперва надо найти создателей этого дива, а уже потом говорить о воздействии на протонит.
— Разумно, — согласился советник и обратился к Рейдеру: — Скажите, полковник, а как обстоят дела с поисками организаторов взрыва?
Рейдер оправил безукоризненно сидевшую форму и тоже встал.
— Пока ничем не могу порадовать, господин Робертсон. Несомненно одно — они затаились и по всей видимости выжидают, когда мы ослабим внимание. Я хорошо знаю Гарсию и уверен — он не станет рисковать, пока не пройдет горячка. Но круг сужается, а вместе с тем растут шансы выхода на группу. Недавно у нас появилось еще одно перспективное направление. Удалось кое-что узнать о вертолете, который обслуживал людей Хаусмана.
— Вы его обнаружили?— оживился Робертсон.
— Еще нет. Но в ближайшее время Гривс обещает выйти на экипаж, и тогда у нас появится еще одна нить.
— Значит, эта свора уже, можно сказать, у вас в руках?
— Мне трудно что-либо утверждать, — в глазах Рейдера промелькнула хитринка, и Мелвину подумалось, что шеф знает больше, чем говорит. — Главная работа впереди. Надо подождать. А пока продолжим обсуждение.
Следующим выступал доктор. Он рассказал о результатах исследования проб, потом подверг критическому анализу все варианты космического внедрения «Объекта», а напоследок почти слово в слово изложил то, о чем поведал Мелвину на аэродроме.
— Итак, вы считаете, что появление инопланетян исключено? — спросил генерал Прайзер, до этого листавший папку с материалами по «Объекту Крейц».
— Совершенно верно! — не задумываясь, ответил доктор.
— Мне по душе ваша уверенность. — Прайзер на секунду улыбнулся, после чего вновь стал серьезным. — Но раз мы затронули эту тему, давайте и определяться с правомочностью ее постановки как таковой. Откуда, по-вашему, мог взяться диск, и как бы вы объяснили причины его не поддающихся прогнозу перемещений?
— Я связываю это с каким-то атмосферным явлением из числа тех, что еще не попадали в поле нашего зрения.
— Не хотите ли вы сказать, что и все зарегистрированные ранее НЛО тоже являются отражением редких, но вполне земных процессов?
— Пожалуй, это единственное здравое объяснение феномену НЛО.
— А не кажется ли вам, что в последнее время мы слишком часто сталкиваемся с явлениями, которые не укладываются ни в какие рамки?
— Мне не хотелось бы об этом говорить.
— Почему?
— Я много чего не знаю. Но вместе с тем я готов трезво смотреть на «Объект» и на всё, что с ним связано.
— У вас есть соображения на этот счет?
— Я не берусь отрицать очевидного. То же относится и к вашему неуловимому диску. Но подумайте! Что такое радиотень? Мы часто спешим удивляться тому, что при первой проверке находит простое и понятное объяснение. Достаточно вспомнить, какие невероятные истории связывались в свое время с шаровыми молниями. Те же признаки: силовое поле, благодаря чему плазма удерживается в компактном состоянии, способность долго и недвижимо висеть на одном месте, двигаться и даже уклоняться от сближения с чем-либо. Разве не так?.. А что из этого?.. Возьмет ли кто сейчас на себя ответственность утверждать, что это движение носит организованный, осмысленный характер?
— Как знать. Может, вы и правы, — не стал спорить генерал и перевел разговор на другое: — А что вы можете сказать о так называемых фантомах?
Ланке скривился от надоевшей ему темы и, сделав над собой усилие, сказал:
— Откровенно говоря, ничего!.. И если б не донесение господина Тэйлора… До этого я был готов поверить в сон, галлюцинации, гипноз… Но теперь…
Глядя на доктора, Мелвин и на этот раз понимал его как никто другой. Он сам был шокирован (и на это опять хватило сил), когда ознакомился с донесением Тэйлора. Тогда, на базе разведчиков, он тоже ничего не понял. Как и все остальные. В памяти вновь воскресли обрывки удручающих воспоминаний: обезумевший офицер, спасающийся бегством от ужасных видений, выразительный взгляд Тэйлора, его растерянность, желание что-то сказать, чем-то поделиться. И страх… дикий страх, пробивающийся из уголков глаз, загустевший в чертах лица. Да, Тэйлор уже тогда знал о фантомах. Знал, но не говорил. Правильным ли было его решение?.. А как бы он сам повел себя в такой ситуации? Что бы сказал? А главное, как?.. Ланке вот заговорил. И что? Блэкфорд тут же выдал диагноз. Так и с Тэйлором. Мелвин хорошо помнил, как сам терзался сомнениями. Он видел перед собой стену и приходил в отчаяние от невозможности пробить ее. Но вместе с тем он не мог не испытывать и досаду на Тэйлора. Расскажи тот обо всем раньше, возможно, не было бы неоправданного риска и бессмысленной траты сил…
— И все-таки, кто может более определенно высказаться по этому поводу? — спросил Робертсон, прерывая затянувшуюся паузу.
Эксперты молчали. Желающих выступить не находилось. Все понимали: поиски ответа находятся в прямой зависимости от того, насколько успешно будет продвигаться следствие.
Это понимал и Робертсон. Выждав для приличия время, он вернулся к обсуждаемой теме:
— Хотелось бы знать, какая работа проведена по линии института Физики Земли.
Джесси расчистила центр стола и, после того как объяснила преимущество ручного расклад-перерасклада перед компьютерной разверткой, принялась безошибочно извлекать из пачек листы с диаграммами, расстилать разноцветные карты, поясняя лаконичным рассказом их смысл.
— По данным аэрокосмических съемок, «Объект» выделяется во всех видах полей. Кратер прежде всего фиксируется контрастной гравиметрической аномалией. — Она положила рядом два листа, и на одном из них Мелвин увидел густо закрашенное фиолетовое пятно. — То же подтверждается и другими видами съемок. — Она продемонстрировала еще несколько карт. — Сравнительный анализ показал, что ни один из произведенных когда-либо ядерных или подобных им взрывов не давал таких характеристик. А теперь взгляните сюда, — Джесси разложила еще одну, внушительных размеров карту. — Это совмещенные данные инфракрасной и радиолокационной съемок. Как видите, «Объект» и здесь выделяется аномалией. Но рядом с ним уже обозначилась та самая радиотень, о которой сейчас так много говорят.
Мелвин придвинулся ближе и увидел на карте правильную кляксу кратера, а рядом кружок поменьше, как бы миниатюрную ее копию. Джесси расстелила поверху цветную кальку. Всё осталось как прежде, включая тона раскраски, только кружок сместился чуть вправо и вниз.
— А вот результат повторной экспозиции через полчаса, — добавила она и указала на отпечатанный в углу листа циферблат со стрелками.
— В это время мы подходили к перевалу, — автоматически отметил Мелвин.
— Совершенно верно, — ответила Джесси. — Тень двинулась в ту же сторону и, как теперь выяснилось, на протяжении всего маршрута висела у нас над головами.
Мелвин опять вспомнил, как там, на подступах к «Объекту», ему стало казаться, будто чьи-то глаза разглядывают его, изучают, фиксируют каждое движение.
— А что было потом? — спросил он, стараясь не выдавать беспокойства.
— Потом диск исчез. Позже он появлялся в разных местах, в том числе и в окрестностях Гартенберга.
— Когда это было?
— Где-то около восьми.
— Интересно! — пробурчал Мелвин и тут же на вопросительный взгляд Рейдера пояснил: — Примерно в это время Стефан Циммер видел фантомов на берегу реки.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил Карл Грубер.
— Да так, ничего. Просто я обратил внимание на совпадение перемещений этой странной тени с некоторыми столь же странными происшествиями. Кстати! — Он решил проверить одну из возникших догадок. — Когда к Тэйлору стали поступать первые сведения о фантомах?
— В семь вечера, — ответил Рейдер, на секунду заглянув в документ.
— А где в это время находился диск?
— Сейчас посмотрим, — сказала Джесси и, дотянувшись до одного из пронумерованных листов, наложила его на фотоплан.
— Подумать только! — воскликнула она, совместив границы планшетов. — Тень ложится на то место, где раньше была база Тэйлора.
— Постой, Мелвин, — отрываясь от карт, сказал Рейдер, — ты предполагаешь какую-то связь между фантомами и этой волновой заглушкой?
— Пока не знаю, — ушел от ответа Мелвин. — Просто у меня появились кое-какие мысли, и я решил их проверить.
— Однако весьма любопытное наблюдение, — заметил в свою очередь Блэкфорд. — Любопытное и, я бы сказал, многообещающее. В принципе, вполне может статься, что именно с этой радиотенью связаны кошмарные видения у Тэйлора и в Гартенберге. Что вы на это скажете, Питер?
Ланке встрепенулся и с воодушевлением поддержал его:
— Конечно, профессор! Такой поворот уже сам по себе интересен. К тому же он может содержать разгадку одной из самых непостижимых тайн.
— Каким образом? — спросил советник Робертсон, всё еще не понимая, куда клонят ученые.
— Здесь можно ожидать несколько равновероятных решений, — поразмыслив, сказал Блэкфорд. — Нельзя, например, исключать, что диск служил отражателем, а возможно, и генератором каких-то лучей, которые, в свою очередь, обладают свойством удерживать на некоторое время облик попавшего в фокус человека.
— Довольно странное свойство, если учитывать, что изображения выходили с откровенно карикатурным подтекстом, а своей вычурностью лишали очевидцев способности мыслить и говорить, — усмехнулся Прайзер, передавая папку с материалами Груберу.
— Действительно. Чем вы это можете объяснить? — в тон ему спросил Робертсон.
— Факт отражения не всегда отождествляется с точным копированием. Вспомните хотя бы эффект кривого зеркала. С его помощью можно воссоздать уродцев на любой вкус и даже похлеще фантомов.
— Но почему отражались только люди? Чем вызвана такая избирательность? Фантомы являлись в среду реальную, не призрачную.
— Вот с этим действительно сложнее, — вздохнул Блэкфорд. — И в самом деле — почему?..
— А может, биополе человека связано не только с ним лично и способно каким-то образом сохраняться вне его присутствия? — неуверенно проговорил Ланке и тут же поспешил добавить: — Естественно, при соответствующих обстоятельствах.
— Простите, а это как? — удивился Прайзер.
— Видите ли, любое закодированное определенным образом поле в принципе может быть перенесено куда угодно и воспроизведено в конечной точке так, как заложено программой. Живой пример тому — обычное телевидение.
— Что-то не улавливаю связи, — хмуро сказал Робертсон.
— Связь тут может быть только условной. Но мы, не имея достаточных оснований, не вправе исключать существование каких-то сообществ клеток или устойчивых, закономерным образом упорядоченных сгустков энергетических полей, которые функционируют самостоятельно и являются полными или частичными копиями живых, а то и вовсе умерших людей.
— Как вы сказали? Умерших?
— Если копия существует независимо от оригинала, то время ее, если можно так выразиться, жизни, может быть сколь угодно большим.
Ланке был невозмутим, как японская маска, и это окончательно сбило с толку советника.
— Но вы… Вы отдаете отчет своим словам? — спросил он дрогнувшим голосом.
—Вполне!
— А последствия подобных заявлений? Вы подумали о них?
— С того момента, как появился «Объект», я передумал, пожалуй, больше, чем за всю свою жизнь.
— А что скажете вы, профессор?
Судя по всему, Блэкфорд был согласен с Ланке и не скрывал этого.
— У меня нет причин оспаривать мнение доктора Ланке, — степенно ответил он и углубился в созерцание своей бороды.
Мелвин слушал и ушам не верил. То, о чем он сам боялся думать, считал в душе профанацией, стало наконец обретать форму, дополняться пусть неожиданными, но вполне объяснимыми деталями. Сам он, наверное, не смог бы так… Но Ланке… да и Блэкфорд тоже!.. Люди, которые несколько дней назад на клочки бы разорвали любого, кто осмелился бы сказать такое… Всё перевернулось, не иначе. И не только в его сознании…
— Та-а-к, уважаемые господа ученые! — тоном, не предвещающим ничего хорошего, протянул Робертсон. — Договорились, дальше некуда! Значит, по-вашему, фантомы и привидения в известном понимании суть одно и то же?
— Ну что вы, господин советник, — сказал Блэкфорд. — Это уже крайность. А она так же вредна для дела, как и отрицание фантомов.
— И всё же ваше заключение представляется мне не совсем корректным, — отчужденно проговорил Робертсон.
— Стоит ли удивляться. Тема фантомов еще так необычна. В том числе и для нас. К ней тоже надо привыкнуть. А для этого необходимо время.
— В таком случае я не настаиваю на обсуждении этого вопроса, — отрубил Робертсон, после чего обратился к Джесси. — Вы называете этот диск радиотенью. Объясните — почему? Это действительно материальное тело или что-то другое? И потом, как оно ведет себя в других диапазонах… скажем, в оптическом?
— Абсолютно прозрачно и зрительно не выделяется…
Зазвонил один из телефонов. Рейдер безошибочно угадал аппарат. Лицо его оживилось.
— Есть новости? — спросил Робертсон.
— Да. Установлены личности тех двоих, оставшихся в очаге взрыва.
— Вот как?! — прошелестело по кабинету.
— Один из них — Джосафат Катамосто. Лицо, наиболее приближенное к Гарсии. Именно они и еще Антуан Эрнадо составляли верхушку клана. Тогда этой троице удалось бежать. В дальнейшем Эрнадо выплыл под именем Растини, а Катамосто превратился в Сьена Агуарто. Да-да, не удивляйтесь! В того самого Сьена, о котором упоминали Хаусман и Растини.
— А кто же второй? — спросил Мелвин.
— По всему выходит, что с Агуарто был некий Аллардо Адамс. Именно он по всем признакам подходит на роль организатора эксперимента. Адамс — физик по образованию, тридцати пяти лет, одинокий. Работал в столице. Потом перебрался к нам. Первое время сотрудничал с доктором Войцеховичем, известным специалистом-волновиком. Держался обособленно. Никто толком не знает, чем он дышал и что, собственно, из себя представлял. Правда, ходили слухи, будто он перенес какую-то личную трагедию, и на этой почве у него разгорелся конфликт с Войцеховичем. В конце концов они расстались. Где он после этого обитал и чем занимался — пока неизвестно.
— Адамс был альбиносом? — снова подал голос Мелвин.
— Да, — на губах Рейдера мелькнула мимолетная улыбка. — Именно по этому признаку удалось на него выйти.
— Тогда всё ясно! — облегченно выдохнул Мелвин. Еще один пласт из числа тех, в глубине которых прячется тайна, вскрыт. Еще один шаг в потемках сделан.
— Итак, господин Рейдер, на сцену выходит личность поистине одиозная, — подвел черту Робертсон.
— И все-таки, никак не могу уяснить, кто же они есть: Адамс, Гарсия и те, кто с ними, — удрученно проговорила Джесси. — И потом эти фантомы… — Она безотрадно вздохнула и стала собирать разбросанную в беспорядке графику.
Остальные молча следили за ней, обдумывая каждый про себя смысл последней фразы. Высказываться никто не спешил, ибо любые заключения выглядели бы по крайней мере неумно, а новые недоказанные суждения могли лишь напустить тумана, из которого они только начали с величайшим трудом выбираться…

2 

Телефон зазвонил неожиданно и резко. Мелвин мгновенно проснулся и схватил трубку. Это был Рейдер.
— Что случилось?
— Потом объясню. Собирайся и жди меня. Да не забудь прихватить свою игрушку и бронежилет.
Несколько секунд Мелвин приходил в себя. Потом встал, разогнал остатки сна обжигающе холодной после теплой постели водой и торопливо проглотил чашку горячего кофе из термоса, который предусмотрительно заготовил с вечера.
В машине, кроме шефа, сидели трое. Вслушиваясь в лаконичную речь полковника, Мелвин сопоставлял вновь открывшиеся факты.
— Гривс вышел на вертолет и, кажется, выследил всю свору, — рассказывал Рейдер в то время как машина мчалась по ночным улицам. — Они скрываются на вилле некоего Роджерса. Место удобное. Рядом трасса и спортивный аэродром. Роджерс — по всей видимости, подставное лицо Гарсии — числится агентом акционерного общества «Фри Ланкстер» и постоянно находится в разъездах. Нельзя исключать, что его и вовсе не существует, а документы оформлены на вымышленное имя. Гривс устроил у вертолета засаду и, дождавшись темноты, пристроил в кабину передатчик. Вскоре заявились и те, кто нас интересовал. Из их разговоров стало ясно, что мы на верном пути. Гарсия где-то в стороне. Последние его указания сводились к тому, чтобы заправить машину и быть готовым к вылету. Гривс выследил людей, выходивших с ним на связь. Они-то и привели нас к вилле.
— А почему меня не известили раньше? — спросил Мелвин, уязвленный тем, что его обошли вниманием.
— С тобой всё решилось в последний момент. Откровенно говоря, я не хотел подключать тебя. Но в последнем сообщении Гривс передал, что на вилле подозрительно зашевелились. Потому и спешка. Из Центра поступил приказ создать группу захвата и всех накрыть на месте.
— А как же Гарсия?
— Делая ставку на него, мы рискуем упустить остальных. Возможно, он и тут ведет двойную игру, а Хаусмана использует для отвода глаз.
— Такое вполне вероятно.
— Поэтому мы решили не тянуть.
— Представляю, каково сейчас Гривсу. Он один?
— С ним еще двое. Но он попросил помощи.
— Что там стряслось?
— Ума не приложу. Больше часа от него нет ни слова.
— Я в этом районе никогда не был. Долго еще?
— Через несколько кварталов граница Ричленд — Криика, а там рукой подать.
Машина свернула влево и углубилась в темную аллею. К дороге подступили глухие высокие заборы. Сделав напоследок вираж, они остановились у двухэтажного, погруженного во мрак дома.
— Здесь! — выдохнул водитель и заглушил мотор.
Входная калитка оказалась запертой. Вокруг было пусто и тихо.
— Гривс должен быть где-то рядом, — прошептал Рейдер, убедившись, что подступы к дому перекрыты. — Не нравится мне эта тишина. И света в окнах нет…
Ответить никто не успел. В стороне отрывисто хлопнул выстрел, следом еще. От неожиданности все растерялись и замерли, кто где был. Первым опомнился Рейдер. Он бросился в темноту и, уже не скрываясь, скомандовал:
— Всем за мной! Скорее!.. Там аэродром!
Мелвин рванул было следом, но вскоре потерял из виду полковника. На мгновенье он остановился, чтобы сориентироваться, и дальше помчался туда, откуда продолжали стрелять. Ветер свистел в ушах, рубашка взмокла и прилипла к спине. Напрягая силы, он перемахнул через один забор… потом еще… Бежал и натыкался на кусты, деревья… Чуть было не угодил в яму с водой и лишь чудом избежал схватки с догом, угрожающе громыхнувшим цепью при его появлении.
Но вот показалось поле, очерченное по краям гирляндами навигационных огней. Преодолев последнюю ограду, он осмотрелся, пытаясь определить, где наиболее жарко. Невдалеке угадывались контуры приземистых монопланов. Стреляли где-то там, за ними, куда не доставал рассеянный свет фонарей.
Раздумывать было некогда. Он собрался нырнуть под прикрытие коробчатых фюзеляжей, но тут до его слуха донеслись неразборчивые крики и глухой металлический стук. Прогремели два выстрела, а затем натужно завыла на запуске турбина невидимого во тьме вертолета.
Чихнул и стал набирать обороты двигатель. Послышался свист разгоняющихся лопастей. Сообразив, что дальше таиться нет смысла, Мелвин кинулся на звук и наткнулся на массивный обтекаемый корпус вертолета. Вокруг стояла непроглядная темень, но он догадался, что сообщники Гарсии надумали бежать. Надо им помешать. Но как?.. Что можно сделать в царящей сумятице, где никто никого не видит и действует сам по себе?
Из темноты опять донеслись нечленораздельные возгласы. Боковым зрением он успел заметить, как невдалеке мелькнули и растворились чьи-то тени. Шум винтов нарастал. Громко и часто захлопал брезент на моторе ближнего самолета. Плотный поток воздуха прижал его к земле, не давая возможности разглядеть, что происходит впереди. Взметнувшийся столб пыли прикрыл, как завесой, готовый взлететь вертолет. Прикрывшись локтем, он протер глаза, сплюнул застрявший на зубах песок и уже готов был смириться с мыслью о невозможности что-либо изменить, когда высокий, вибрирующий рев двигателя пошел на снижение. Он еще не успел ничего понять, когда из-под хвостового винта коротко сверкнуло пламя, и в следующий миг геликоптер вспыхнул как свечка, озарив пустынное взлетное поле. Бешено вращались винты. Метались люди. Свои… чужие… полная неразбериха… Из пылающей машины выпрыгнул человек и бросился бежать. Его догнали, свалили. В отблесках огня блеснули наручники…
Еще немного, и двигатель окончательно заглох.
Вертолет стоял к Мелвину боком. Входная дверь находилась с обратной стороны, поэтому он не видел, что там происходит. Снова зачастили выстрелы. Беглецы, похоже, сдаваться не собирались и, несмотря на отчаянное положение, защищались с яростью обреченных.
Первым его желанием было броситься в гущу борьбы. Но, поразмыслив, он пришел к выводу, что один контролирует эту часть поля.
«Если они появятся здесь, я ударю им в тыл», — решил он и, укрывшись за колесом самолета, изготовился к стрельбе.
Но на этот раз ему не довелось вступить в схватку. На освещенную площадку выкатила пожарная машина аэродромного депо. Из-за огненной стены вынырнул Рейдер. Он вскочил на подножку и стал руководить действиями расчета.
Стрельба стихла. Мелвин поднялся и окликнул полковника. Тот махнул ему, спрыгнул на землю и стал еще более энергично подгонять пожарных.
— Пробит коллектор, — услышал Мелвин его осипший голос. — Могут взорваться топливные емкости.
Одновременно с разных сторон подкатили две полицейские машины. Мелвин прошел к месту стычки, и его взору открылась неприглядная картина. На освещенном пятачке обозначился обгоревший фюзеляж, изнутри которого валил черный дым. Рядом, в лужах такой же черной крови, лежали несколько тел, два из них в форме.
Он перехватил у пожарника ведро с песком и тоже кинулся к огню. Пламенные ручейки коснулись подошв, и он принялся втаптывать их в грунт. В лицо пахнуло жаром и смердящей гарью.
Кто-то дернул его за рукав. Он оглянулся и увидел Рейдера.
— Хватит! — отрывисто бросил тот. — Управятся без нас.
— Как там Гривс? — спросил Мелвин.
— С ним всё в порядке. Не повезло Шелтону Дьюреру и еще одному из тех, кто был с нами.
— А как с этими? Никто не ушел? — Мелвин вытер грязный от копоти лоб.
— Трудно сказать, но думаю, что нет. Гривс их прижал. Сперва они только отстреливались, а выпрыгивать стали позже, когда по-настоящему припекло. Дверь мы держали на прицеле. А как у тебя? Не пытался кто улизнуть через окна?
— Нет. С той стороны никто не появлялся.
Рейдер оценивающе глянул на хлопотавших у дымящегося остова людей и направился к сомкнувшимся в полукольцо автомашинам. Мелвин последовал за ним.
— Будем считать, на сегодня твоя работа закончена, — проговорил на ходу Рейдер. — Отвезешь задержанных и можешь отдыхать.
— Как же так!.. — запротестовал было Мелвин, но полковник оборвал его:
— Здесь справятся без тебя, а впереди трудный день. Я тоже не железный. Подменишь меня с утра.
— Вы остаетесь?
— Да. А потому в отделе должен находиться человек, который в курсе дел. Могут позвонить из столицы или, хуже того, опять нагрянут с инспекцией. Теперь понимаешь?
— Понимаю, — без особого энтузиазма ответил Мелвин.
— Гривс управится сам, — Рейдер сдернул галстук и расстегнул ворот рубашки. — Да и я буду рядом.
— Сколько их осталось? — смирившись, спросил Мелвин у рослого лейтенанта, который запирал дверцу вместительного полуфургона.
— Здесь трое. Столько же осталось там, — коротко ответил полицейский.
— Гарсии среди них нет? — обратился он далее к Рейдеру.
Полковник отрицательно качнул головой.
— Я уже говорил, он вряд ли сунется в такого рода авантюру.
У Мелвина потемнело в глазах.
— Я сейчас же допрошу этих мерзавцев и вытряхну из них всё! — прорычал он.
— Не валяй дурака, — устало сказал Рейдер. — Делай, что говорят, и не путай нам карты.
— А Гарсия? Ведь опять уйдет!
— Оставь это. Твое дело — «Объект», и только «Объект»! Задержанными займутся другие. Завтра я предоставлю тебе материалы допроса. Устраивает?
— Простите, — Мелвину стало неловко. Пожалуй, впервые за время службы он был так несдержан. — Больше вопросов нет. Разрешите исполнять!
— Исполняйте! — строго сказал Рейдер, но тут, не выдержав официального тона, вздохнул. — Не нравится мне это. Ох как не нравится!.. Опять кровь… много крови… Боюсь, не смогу толком объяснить, но хочу предостеречь тебя в одном — не торопись с выводами. Измени подход и попытайся взглянуть на этот случай с позиций наших ученых коллег.
— Но я ничего не смыслю в их теориях! — растерянно пробормотал Мелвин.
— Ну и что? Ты ведь приверженец нестандартных методов. Вот и действуй! Я очень на тебя надеюсь. Похоже, самому мне с этим делом не справиться. Не смогу я пробиться сквозь заслон всяких там химер, фантомов и кабалистических знаков. Впрочем, ладно… Чего болтать зря… — Рейдер уже сожалел о сказанном и, досадуя на себя, поспешил закончить наставления. — Итак, никакой самодеятельности. Хочешь — отправляйся домой, а нет — располагайся в отделе.
Мелвин не нашелся, что ответить, и лишь кивнул, соглашаясь. Потом еще раз окинул взглядом освещенную фарами территорию, где в дыму копошились безликие фигуры, и, проверив готовность группы сопровождения, дал команду трогаться…

3 

С утра светило солнце, но к полудню погода испортилась. Огромная фиолетовая туча нависла над городом и готова была обрушиться грозовым зарядом. Порыв шалого ветра рванул занавеску, и Мелвин поспешил прикрыть окно.
Он был один, и не только в стенах кабинета, но, пожалуй, на всем этаже. Воскресный день снял напряжение делового ритма. В коридорах установилось временное затишье. Приумолкла и непрекращающаяся в будни разноголосица бесчисленных телефонов.
Неспешно прошагав по узкой дорожке свободного пространства от подоконника к двери, он повернул обратно и уже в который раз уперся взглядом в стол, где лежала обгоревшая тетрадь без обложки.
Да, игра в неизвестность близилась к концу. Это было бесспорно, и первейшим доказательством тому была эта тетрадь. Оставалось сделать последнее усилие, собраться с мыслями и ознакомиться с записями великого кудесника, так и ушедшего в вечность, не сказав последнего слова.
Рейдер сообщил, что это дневник Адамса — тот самый загадочный дневник, отыскать который уже утратили надежду. Но что в нем содержится и как расценивать подобную находку — как запланированную удачу или опять как случайность, которой могло бы и не быть?.. Какие еще открытия ожидают его на страницах неведомого текста?.. Никто этого не знает, включая и Рейдера. Он так спешил, что, по его признанию, просмотрел лишь несколько абзацев.
Как-то не верилось, что разгадка тайны близка. А вдруг и в этот раз всё окажется не так, как принято считать, и, воздвигнутая с таким трудом конструкция, в основном покоящаяся на умозрительных заключениях, снова рухнет и похоронит под обломками последнюю надежду разобраться в происходящем… Как-никак, а именно эта мысль до сих пор удерживала его от дальнейших действий. Пусть это покажется странным, но ему хотелось еще чуточку побыть в неопределенности, оттянуть чем-то пугающее знакомство с отдающей духом неприкасаемости тетрадью. Он устал… устал безмерно от тягостных раздумий, от неудовлетворенности собой и бесплодных поисков верного пути… Устали все. И вот, дневник… Растрепанная пачка потемневших от огня листов. Казалось, сам дьявол, будто развлекаясь, вытащил на свет мысли этого особо выдающегося мертвеца и всё лишь для того, чтобы еще дальше увлечь участников событий в тенета колдовских метаморфоз.
Да, тетрадь вызывала почти суеверный страх.
«Что же там есть? — подумалось в очередной раз. — Что вызовет во мне соприкосновение с глубинами души этого новоявленного Рокамболя? Кто он? В чем секрет его притягательности? Он сам, как фантом… О нем почти ничего не известно…» 
Утомившись от бесцельного хождения, он присел к столу и стал вспоминать.
После того как на аэродроме ликвидировали пожар, в салоне вертолета обнаружили еще два обгоревших трупа. Среди остатков одежды одного из них была найдена полуистлевшая тетрадь, на которую сперва не обратили внимания. По всему выходило, что записи остались у Хаусмана. Почему так случилось — оставалось только догадываться. Живых свидетелей не осталось. Может, они в самом деле не сошлись в цене, разругались или еще что… Но как бы там ни было, а Хаусман, похоже, нашел свой закономерный конец. Окончательный ответ даст экспертиза, а пока о нем продолжали наводить справки. Частный детектив, впоследствии матерый бандит, он долгое время скрывался, появляясь то тут, то там в компании самых отъявленных негодяев. Потом попал в поле зрения Гарсии, и тот нанял его для исполнения своих замыслов…
Наконец Мелвин решился. Осторожно, стараясь не повредить бумагу, он придвинул тетрадь ближе и стал изучать ее. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться в главном — дневник изрядно пострадал. Пожелтевшие, ссохшиеся от жара листы с черными подпалинами и закрученными краями являли собой слипшуюся массу, от которой исходил слабый, но тем не менее вызывающий тошноту запах горелого мяса. Первые две страницы, которые по всей видимости и успел просмотреть Рейдер, отделялись сравнительно легко. Остальные листы надо было раздирать. Хрупкая бумага, казалось, рассыплется в прах от малейшего прикосновения. Текст начинался с обрывка каких-то ранее изложенных мыслей. Следующая запись датировалась только числом и месяцем. Года не было. Осмотрев остатки кое-где уцелевшего клеенчатого корешка с выступающими из-под него клочками обугленной бумаги, Мелвин пришел к выводу, что огонь уничтожил не менее десятка первых страниц. Текст написан мелким ровным почерком. Чернила, особенно на первых листах, сильно выгорели и расплылись, но большая часть слов распознавалась.
Придерживая кончиками пальцев тетрадь за торцы, он перевернул ее и увидел с обратной стороны столбцы формул. Так и есть, всё сходится. Адамс действительно вел дневник и дополнял его своими расчетами. Вычисления!.. Но где они? Это всё?.. И потом, фотографии… Они были вложены в тетрадь. Выходит, тоже сгорели? Он еще раз взглянул на заскорузлый лоскут с формулами, разлепил страницы и убедился, что ни фотографий, ни записей дальше нет. По состоянию корешка нетрудно было догадаться, что эта часть дневника пострадала больше всего. Выгорело не менее половины страниц, судя по всему именно тех, что представляли наибольший интерес.
Он снова перевернул тетрадь на лицевую сторону, включил настольную лампу ирасправил загнувшиеся концы страниц. За окном прогрохотал гром. По стеклу скользнули дождевые капли — совсем как тогда, в палатке Тэйлора, перед броском в неизвестность. И настроение под стать. Такое же предчувствие особой, еще никем не познанной новизны…
Собравшись с духом, он склонился над рукописью и впился глазами в казалось бы продолжавшие полыхать огнем строчки. Прочитал одну страницу… вторую… Почти ничего не понял. Вернулся назад и, уже не торопясь, отключившись от всего и позабыв о времени, стал вчитываться в странный текст…

…а всё, что было раньше, можно назвать лишь предтечей жизни, но никак не ее течением. 
Да, хорошо вот так рассуждать, учить других, давать советы. Но как трудно быть откровенным с самим собой, как тяжело понять — а кто ты есть?.. зачем всё это?.. Вот почему я не могу успокоиться, не могу обрести равновесие. Не могу определиться с выбором цели, которой хотел бы посвятить себя целиком без остатка… обо всем забыть, погрузиться в состояние сладостной эйфории и отрешенности… 

9 сентября  
Одни и те же мысли не дают покоя — мучают, терзают, доводят до исступления. Рассудок безуспешно пытается проникнуть в то верховодье Начал, где за непроницаемой стеной прячется Вечность… А ведь именно там пребывает сонм невероятнейших тайн. Бывало, в какие-то минуты мне казалось, что я стою на пороге чего-то необыкновенного, нахожусь на грани переворота в полной готовности совершить его, сбросить панцирь сформировавшихся представлений о природе вещей и заново создать основу собственного мировоззрения. Но тщетно! Миг прозрения не давался, ускользал, а вместе с тем исчезало и то особое состояние, которое в самой общей форме можно было бы выразить как осознание своей причастности к удивительным и вместе с тем совершенно обыденным процессам, обусловливающим в совокупности своей целостность и гармонию окружающего Мира… Когда знаешь, что в эти самые мгновенья так же, как и миллиарды лет назад, где-то в глубинах космоса и здесь, совсем рядом, в каждой точке, в каждом кусочке любого взятого наугад вещества происходят грандиознейшие преобразования, которые определяют неисчислимое многообразие форм материального воплощения. 
Физический вакуум — вот проблема, которая не дает мне покоя! 
Пустота… Субстанция, в которой ничего нет… 
Как просто выглядит картина абсолютной пустоты в глазах того, кто, не мучаясь сомнениями, не задумывался о подлинном смысле этого, не поддающегося зрительному воспроизведению, да и философскому осмыслению феномена! «Природа не терпит пустоты…» — так говорили древние, даже не подозревая, насколько точно это изречение отражает одно из главнейших условий существования материальных систем… 
Одни и те же рассуждения, и все они заводят в тупик. Одни и те же образы, сравнения, и нет сил преодолеть инерцию. 
Взять, к примеру, опыт: сосуд, из которого выкачивают воздух. Что происходит при этом? Удаляются взвеси, молекулы, атомы, частицы. Что остается? Одна из форм разреженного пространства, ограниченного замкнутым объемом, — пространства, в котором даже идеальный насос не создаст абсолютной пустоты. Мириады всепроникающих частиц беспрепятственно пронзают самые прочные материалы, в любой момент заполняют какой угодно малый или великий, первоначально заданный объем. Фотоны, нейтрино, кварки — вездесущие первокирпичики материи. Поля — магнитные, электрические, гравитационные… Они не дают возможности образоваться пустоте, движутся, взаимодействуют, определяя тем самым факт своего существования, а следовательно, создают условия для сравнения, мерой оценки которого являются те или иные различия. А там, где есть различия, там нет и не может быть пустоты, ибо под пустотой подразумевается полное и абсолютное равенство там, где ничего не меняется, ничего не происходит, а значит, и ничего нет. Чем, например, отличается ничтожнейшая доля аттосекунды от миллиарда лет? По большому счету, ничем, если исключить события мезо-мегауровней. Как у того, так и у другого интервала времени есть начало и есть конец. А то, что происходит в течение этого интервала, — дело относительное, потому как и начало, и конец любого действия или процесса характеризуются сопоставимыми событиями с одинаковым уровнем энтропии. 
Или другой пример — космический вакуум. Среда в удалении от материальных скоплений. Предположим, что единственная, находящаяся в этой области пространства частица вылетела, а другие еще не успели влететь. Что при этом происходит? А ничего! Если эта область находится в окружении пусть и далеких, но вполне материальных объектов (звезд, галактик, сообществ галактик), то между ними в любом случае сохраняются хоть и исчезающе малые, но вполне достоверные взаимодействия. Следовательно, эта часть пространства в любом случае окажется на пути распространения каких-то частиц или силовых линий, а значит, рассматривать ее с позиций абсолютного вакуума тоже нельзя. 
А если бы сфера оказалась разорванной?.. Тогда с какой-то из сторон не было бы источников возмущений и возможность образования полной пустоты стала бы реальной. Но как представить границу мира, за пределами которой ничего нет?.. Нет звезд, туманностей, галактик. А что есть? Пространство и пустота — мыслимо ли такое сочетание? 
Допустим, что в означенной суперсистеме осталась одна пара частиц… любых, не зафиксированных координатами и скоростью. Всего лишь пара частиц!.. А что между ними? Пустота? Никакое воображение не в силах передать, что скрывается за этим словом. Раньше был спасительный эфир. Его никто не видел, не ощущал, но считалось, что он заполняет всё, включая и пустоту. Теперь его не стало… Вернее, от него отказались. А если из оставшейся пары частиц останется одна. Что тогда?.. В таком случае лишается смысла понятие пространства как меры оценки расстояний. При желании можно убрать и последнюю из оставшихся частиц. Останется мир, в котором ничего нет — тот самый физический вакуум, который не имеет материального выражения. Вакуум, в котором кроме пространства теряют смысл и такие понятия, как время, скорость… Если пространство можно представить как меру измерения чего-либо, то время, по той же аналогии, является мерой сравнения происходящих в нем процессов. Но в той системе, где ничего нет, где ничего не меняется, отсутствует и понятие времени, ибо в мире, где одно событие не отличается от другого, невозможно выделить и точку отсчета, от которой представилась бы возможность выстроить хронологию — последовательную цепь событий, — что дало бы возможность выделить их как нечто целое среди множества других. Но если нет пространства, то нет расстояний. А если нет времени, значит, нет скорости. Ноль скачком превращается в бесконечность, и наоборот… распахивается дверь в новый мир, свойства которого невозможно представить. Но это на бумаге. А как в действительности?.. «Из ничего не выходит ничего, так же, как ничто не переходит в ничто…» Перефразируя мысль философа, можно сказать, что в состоянии физического вакуума пространство, как одна из форм существования материи, не может просто исчезнуть, а должно перейти в иное состояние… свернуться, перестать существовать для внешнего мира, если таковой сохраняется, и воспроизвестись в другом качестве — там, где вновь приобретают смысл понятия расстояний, координат, взаимодействий. Овеществление же этих понятий, как меры сравнения и оценки, возможно лишь в условиях, пусть произвольного, но материального воплощения, пусть произвольных, но материальных объектов, между которыми эти взаимодействия могут, и более того, должны осуществляться… 
Мир, вложенный в бесконечное множество иных миров… И каждый из них замкнут в себе, отделен от остальных невидимой, неосязаемой, непроницаемой перегородкой… 
А что такое система любых размеров (будь то микроскопических или сопоставимых с масштабами метагалактики), если она ничем себя не проявляет для внешнего наблюдателя? Это пустота… вакуум… субстанция, которая существует сама в себе, со своими, только ей свойственными мерами отсчета, кои бессмысленно сопоставлять с другими, столь же обособленными системами. По всему выходит, что физический вакуум в совокупности своей слагается из бесчисленного числа наполнений, каждое из которых, возможно, представляет собой замкнутую, свернутую, внемасштабную пространственно-временную систему, ни в чем не проявляющую себя относительно внешнего наблюдателя, никоим образом не реагирующую с аналогичными и не исключено, что взаимопроникающими системами. Эти вполне материальные по своей сущности системы и должны являться наполнителями пустоты, которая при этом же пустотой и остается… 
В двух- или трехмерных геометрических координатах задача пространственных построений решается просто. Любая группа точек, линий, фигур заполняет определенную площадь или объем. При желании воображение всегда сможет продлить геометрические границы в бесконечность… 
Иное дело физический мир. Здесь каждый материальный объект является источником возмущений для других объектов и тесно связан с ними силовыми взаимодействиями. Допустимо ли перенесение на физическую основу принципов геометрических построений?.. Давно известно, что нет. И главный виновник тому — силы гравитации. Пространство, время, вещество и гравитация — вот те киты, на которых покоится мироздание. А если попытаться еще более обобщенно представить картину мира, то можно вполне определенно и с достаточным основанием выделить два основополагающих начала: вещество (включая все формы проявления материальности) и гравитацию. 
Но мир не остается неизменным. А значит, несмотря на предполагаемую замкнутость пространства, должна существовать и внешняя граница, которая тоже движется, вспарывая… что?.. 
Именно тут я всегда захожу в тупик. Теория относительности, казалось бы, объясняющая всё необъяснимое, здесь бессильна. Эталоны длины, массы, времени — всё меняется в зависимости от скорости движения объекта и выбранной системы отсчета. Но пусть меняются эталоны, пусть нарушается синхронность течения тех или иных процессов, пусть происходит всё, что угодно, — мир-то остается… не превращается в невидимку. Да что там в невидимку! В неосязаемое нечто, к чему я постоянно прихожу в рассуждениях… 
Субмикроскопические размеры первооснов материи и бескрайние просторы космоса — качественно несопоставимые понятия, но именно они должны быть крайними формами проявления одной и той же, целиком подчиняющейся принципу относительности универсальной субстанции — физического вакуума. А отсюда следует, что фактически между ними нет разницы. Конечно, взятые в качестве образчика отдельные молекулы или атомы не могут вместить в себя целую Вселенную. Но, с другой стороны, как это ни парадоксально, элементарная частица физического вакуума, которая неизмеримо меньше любой, сколь угодно малой материальной частицы, как раз и может оказаться самостоятельной пространственно-временной системой в своем, только ей свойственном измерении. Бесконечно большое закономерно вытекает из бесконечно малого. И в этом, несмотря на банальность вышеприведенных рассуждений, почти неотличимых от научно-популярного ликбеза, мне видится чудовищная многоликость материального мира, неисчерпаемость форм его воплощения и аргументированная необъятность самого Мироздания… 
Бесконечно малое и бесконечно большое… Что их роднит и что разъединяет?.. Есть такое понятие, как граница сингулярности. Наверное, ее проще было бы сравнить с поверхностью баранки, дырка которой стремится к бесконечно малой точке. Расположена эта граница на расстояниях, которые свет проходит за всё время существования Вселенной. За ней для наблюдателя ничего не существует: ни времени, ни пространства, ни материи. Если смотреть на топоном сингулярности в двух противоположных направлениях, то покажется очевидным, что точки его смыкания разделены громадным расстоянием. На самом же деле все расстояния в сингулярности равны нулю, а сама поверхность сингулярности вовсе не тор, а точка. Но опять же — точка! Или всё же пустота?.. 
Иногда возникает вопрос: зачем я всё это пишу? Зачем теряю время?.. Ведь всё равно мне не добраться до величайшей из тайн Бытия, сокрытой в дебрях неведения. Не добраться!.. А вдруг?! Что я теряю?.. 
С тех пор как не стало Эльзы, у меня не осталось ничего… совсем ничего, кроме нескольких смутно наметившихся идей, изнуряющей работы да этого дневника. Как знать, может, когда-то, восстанавливая по этим наброскам ход своих рассуждений, мне удастся продвинуться в потемках?! Нет, буду продолжать! Попробую фиксировать хотя бы то, что больше всего смущает и озадачивает… 

27 октября  
Вчера случайно встретил Эрмаха. Поговорили о том о сем… Вспомнили студенческие годы, шумные вечеринки, первые шаги в самостоятельной работе. 
Эрмах изменился. В поведении и осанке появились уверенность, неторопливость, чувство собственного веса. Теперь он работает у профессора Черстера на стареньком, но вполне сносном ускорителе. 
В разговоре коснулись и темы гравитационных взаимодействий. Эрмах, конечно, не догадывался, что я давно бьюсь над этой проблемой, поэтому без утайки поведал о последних, еще не опубликованных новинках. Я прилежно изображал внимательного слушателя, а в душе потешался над ним, с радостью осознавая, что в своих расчетах далеко опередил всех. И пока он говорил, заодно проверяя на мне реакцию, увлеченно и с азартом объяснял наиболее элегантные выкладки, во мне росла уверенность, что в ближайшее время разделяющая нас дистанция увеличится еще больше. То, что для них желанное открытие, — для меня пройденный этап. Новые вопросы, с еще более захватывающими перспективами просятся к рассмотрению, требуют проверки, уточнения, а затем и практического осуществления… 
Но тем не менее встреча с Эрмахом оказалась полезной. Во-первых, я убедился в лидерстве. Природа гравитации по-прежнему оставалась неразгаданной, и пока нет надежды, что кто-то сумеет ее расшифровать. Во-вторых, Эрмах, сам того не ведая, развеял некоторые мои сомнения, убедил в правильности избранного пути, помог подвести своеобразный итог трехлетним поискам и раздумьям. Теперь мне легче провести черту между достоверным и предполагаемым, обосновать на известных примерах ход своих построений, отсечь лишнее и сконцентрироваться на главном. 
Итак, вещество и гравитация… Суть этого разделения сводится к тому, что гравитационному полю традиционно придается некий особый смысл, отличный от общепринятого понятия силового поля как меры физического воздействия на тот или иной объект, осуществляемого объективно, вне моего сознания или желания. Издавна бытует мнение, что силы инерции по своей природе аналогичны гравитационным силам и способны их заменять. Но так ли это в действительности? Вправе ли я изменять произвольным образом параметры физических (!) полей и даже, как по мановению волшебной палочки, избавляться от них только лишь путем замены измерительных координатных систем, движущихся с любой, произвольно заданной скоростью? Можно ли допустить, не нарушая принципа соответствия, что для одного наблюдателя гравитационное поле существует (и он в полной мере испытывает его воздействие), а для другого, находящегося рядом, оно отсутствует? Не напоминает ли это переход: реальный мир — вакуум?.. Конечно, если смотреть с позиций здравого смысла, то выход есть, и состоит он в том, что в силу определенных причин второй наблюдатель в данное время не испытывает действия гравитационного поля, но само оно, как часть объективной реальности, существует, не исчезает даже в состоянии свободного падения и должно существовать, независимо от места нахождения объектов и наблюдателей, выбора координатных осей, направления и скорости движения. 
Но опять же, так ли это?.. Что должно служить доказательством того или иного подхода?.. И опять вопросы… вопросы… вопросы!.. Может ли пространство существовать в отрыве от гравитации в условиях ее замены силами инерции? Как можно истолковать механизм зарождения и распространения гравитационных волн в среде, искусственно лишенной гравитации? Мыслимо ли, к примеру, существование электромагнитных волн без электромагнетизма?.. Вряд ли кто возьмется оспаривать истину, что именно причина определяет следствие, а не наоборот. 
Отделение вещества от гравитации, казалось бы, многое объясняет. Но вместе с тем такое признание равных Начал приводит к возникновению еще более острых вопросов. Если допустить, что и то, и другое является проявлением наиболее общих форм существования материи, то как и посредством чего осуществляется их взаимосвязь? Что из них первично?.. Что определяет геометрию реального мира и каковой она была в первичном, изначальном состоянии?.. 
Мы живем в искривленном пространстве. Но было ли так всегда? Был ли вообще «Большой взрыв», положивший начало отсчету времени?.. Кривизна пространства, как уже говорилось, определяется массой заполняющего его, тяготеющего вещества. Но стабильна ли эта величина и не меняется ли она во времени? Если да, то за счет чего и каким образом?.. Вне сил гравитации наш мир можно было бы сопоставить с плоским пространством-временем и распространить на него законы классической евклидовой геометрии. Такой мир бесконечен и не имеет начальной точки отсчета. Но это в теории. А как в действительности?.. Что определяет кривизну реального мира? Является ли гравитационное поле наложенным, преобразовавшим первично плоское пространство, или оно уже было заложено в структуре изначально искривленного мира?.. 
В субстанции физического вакуума плоского пространства нет и быть не может. Более того, даже такая дефиниция, как пространство вакуумной системы, лишено для внешнего наблюдателя всякого смысла. Эта субстанция для него не наблюдаема, а значит — нематериальна. Вот здесь-то и следует еще раз остановиться на эффектах, зависящих главным образом от выбора исходной системы отсчета. Гравитационное поле в условиях невесомости нематериально и не наблюдаемо никакими известными способами, хотя оно существует и поддается измерению приборами, установленными по пути следования наблюдателя. Выходит, ненаблюдаемость еще не есть факт отсутствия. А это значит, что в принципе можно выделить сколь угодно много систем, также не наблюдаемых из нашего мира, существующих как сообщество неких внематериальных для нас структур — частиц-наполнителей физического вакуума. И вовсе не исключено, что сконцентрированный каким-то образом гравитационный импульс вполне мог бы подойти на роль информационного мостка между такими неконтактирующими системами. 
И все-таки вопрос первичности первооснов материи, видимо, не имеет однозначного решения. Какова же истинная последовательность в цепи: вещество — гравитация? Возможно ли рассматривать в отрыве правое и левое, далекое и близкое, малое и большое?.. 
Нет, не стану углубляться в детали. В них так легко запутаться. Отмечу для себя: наверное, именно материя определяет форму пространства, его геометрию и кривизну, а, следовательно, пространственная геометрия и есть функция наполняющего космос вещества, и определяется она изначально зародившейся мерой его состояния — гравитационным полем… 

25 декабря  
Рождество!.. Этот день всегда был знаменателен для меня тем, что как-то враз, ясно и зримо, передвигался указатель на табло отпущенного мне времени. Появлялась потребность в передышке, возникала необходимость в подведении своеобразной итоговой черты. Надо было не торопясь вспомнить о взлетах и падениях, заново пережить радость открытий и горечь неудач; наконец, просто оглянуться на год назад, не без грусти сознавая, что преодолена еще одна дистанция трудного, извилистого марафона. Именно в этот день, освобождаясь от суетных забот и очищаясь от бремени повседневности, я как бы просыпаюсь на короткий миг и с чувством, не лишенным интереса, наблюдаю действительность. 
Вот уже дважды я встречаю Рождество один. Со смертью Эльзы мир смешался, перевернулся вверх дном, а вместе с тем оборвались и нити, связующие меня с людьми. С утратой самого близкого человека я потерял способность радоваться жизни, воспринимать красоту искусства, ценить гармонию и совершенство душ. Воспоминания о прошлом всё так же отдаются в груди не утихающей, саднящей болью и в сочетании с горечью утраты вызывают ощущение полнейшего бессилия перед всемогущим Роком — неподсудным, неподкупным, но и безразличным ко всему: к добру и злу, к мертвому и живому… 
Как-то постепенно и незаметно я отдалился от всех, замкнулся в мыслях и чувствах, и так стал жить. Я чувствовал, как меня переполняют силы, как одолевает неукротимая жажда деятельности. Но тогда я много чего не понимал. Пробовал найти увлечение, которому мог бы отдаться целиком, обрести в нем жизненную цель, опору, а вместе с тем и определить смысл дальнейшего существования. Но всё проходило, становилось ненужным. Наваливались депрессии, тоска, одиночество, безысходность. 
Я понял, что не смогу начать так, как начинал когда-то, что мне уже никогда не удастся пережить то светлое и пьянящее чувство окрыленности, которое когда-то вызывало радость даже от того, что ты есть на свете, от того, что в небе светит солнце, вокруг зеленеет трава, а рядом есть человек, который олицетворяет собой весь мир. Тогда мне и в голову не приходило, что беда рядом, что она нагрянет вот так, без предупреждения, и в одночасье развалит хрупкий замок призрачных надежд… Влияние прошлого оказалось намного сильней, чем можно было ожидать. Корни воспоминаний настолько глубоко вросли в память, что никакими силами их не удавалось оттуда вырвать. Душа постоянно испытывала потребность в повторении именно тех, теперь уже далеких и полузабытых ощущений, но реальность, увы, была не в состоянии их воспроизвести. Эта потребность чем-то напоминала болезнь, вроде той, что вызывает у алкоголика тягу к зелью, пропитывает мозг, подавляет волю. Я не мог забыться с другими женщинами, не мог найти в их обществе покой, а в результате еще больше страдал от изматывающих переживаний. Но надо было искать выход, спасаться от самого себя с тем, чтобы не быть смытым за борт волной отчаяния и горя… 
Работа!.. Вот та спасительная отдушина, которая помогла мне обрести новую, хоть и несуразную, как ствол саксаула, жизнь. Только так, в состоянии предельного умственного напряжения, когда мозг целиком и полностью поглощен решением наисложнейших задач, мне, как ни странно, удавалось внутренне расслабиться и хоть в какой-то мере заглушить тоску. 
Сейчас, восстанавливая шаг за шагом события минувшего года и сравнивая их с событиями прошлых лет, я уже не могу вспомнить тот день, с которого фактически всё началось. Нет, не было ни внезапного озарения, ни резкого поворота в мышлении. Были одни лишь разрозненные, не бог весть какие мысли. Они подчас напоминали о себе и так же уходили, не оставляя следа и не причиняя неудобств. Скорей даже наоборот, они служили прекрасным средством для умственной разминки и заполняли паузы в другой, как мне тогда казалось, более интересной работе. И потом, еще была Эльза. А с ней я и думать не знал о том, чтобы надолго погружаться в мир заумных абстракций… Кто бы мог подумать, что со временем я займусь разработкой идей из числа тех, что иначе как бредовыми не назовешь. Иногда я сам поражаюсь тому, как мог поверить в осуществимость своих замыслов. Поверил настолько, что в конце концов оказался у них же в плену, будучи не в силах противостоять магической точности рождавшихся в минуты вдохновения доказательств… Скорей всего, это была потребность хоть какой-то замены, желание уйти от недоброжелательного, как мне казалось, окружения, отделиться от чуждой моим помыслам обстановки, взвалить на плечи непосильный груз с тем, чтобы под его тяжестью не видеть происходящего вокруг, спрятаться от бурлящего жизненного потока, где чужая радость воспринимается чуть ли не как личное оскорбление, как кощунство, оскверняющее ее память… Чувство незаслуженно нанесенной обиды, удар судьбы, в результате чего полностью девальвировались былые ценности, долго еще тревожили мои раны, вызывали внутренний протест против навязанной сторонней силой игры, в которой почему-то именно мне выпал несчастливый билет. 
Но время шло… Несколько утихла боль. Прошел и страх перед одиночеством. А вместе с тем росла и пропасть, отделяющая меня от людей. Я как бы продолжал существовать, но всё больше замыкался в своем измерении, отделялся от жизни невидимой перегородкой, сжимался и уже почти не испытывал потребности в общении. Минуты эйфории и душевного комфорта наступали лишь тогда, когда я был один, предоставленный себе, и никто не мешал моим размышлениям. Образно говоря, я был где-то в начале перехода в состояние душевного коллапса, психологического вакуума… кажущейся непосвященному пустоты… 
Итак, Рождество! Не скрою, уже несколько дней я жил в предвкушении этого праздника, готовился к нему и даже составил некое подобие сценария. Прежде всего — никакой работы! Сегодня голова должна быть свежей и ясной. Я хочу вдоволь насладиться отдыхом и приятной перспективой порассуждать над этими записями. 
За окном погожий вечер. Улицы заполнены празднично разодетой толпой. Кругом разноликие маски, фейерверки, бубенцы… 
Хозяйка, у которой я снимаю жилье, отправилась к родственникам. В доме тихо. Из-за стен не доносится ни звука. В комнате сухо, тепло, уютно. Всё способствует приподнятому лирическому настрою. 
Я не стал включать свет и поудобней устроился в кресле, чтобы всласть налюбоваться отблесками огня из камина. 
Вчера пришлось изрядно повозиться. Первым делом надо было привести в порядок одежду. В этот день всё, включая внешний вид, должно с особой тщательностью подчеркивать внутренний настрой — таково условие моего сценария. 
Утром, во время бритья, внимательно осмотрел себя и пришел к выводу, что для своих лет выгляжу неплохо. Выходной костюм держится, пошит по фигуре, а вот галстук надо сменить. 
Перед мысленным взором проносятся картины — реальные и вымышленные. Терпкий запах свежемолотого кофе напоминает о жарком солнце и пряном дыхании сельвы, а душистый, обволакивающий нёбо коньяк как бы отдает многоцветьем вешних лугов и прохладой тенистых дубрав, наполняет бодрящей усладой и разносит по жилам концентрированную жизненную силу, накопленную когда-то в кистях виноградной лозы. 
В центре стола, как и должно быть, фотография Эльзы; рядом — наполненный до краев бокал. В темноте я не совсем различаю ее лицо, но тем не менее ощущаю мягкую, чуть грустную улыбку, в которой для меня навек соединились и женская пленительная кротость, и обаяние округлых нежных черт, и подлинная человеческая доброта, что, подобно таланту, дается избранным, дается как напоминание остальным об истинном предназначении как всех живущих или когда-то живших, так и ушедших в неведении… 
Судьба, почему ты так немилосердна к ней? Ко мне? Зачем сгубила ты прекрасный, только распустившийся цветок, не дав ему возможности порадовать присутствием божий свет? С какой целью превратила в тлен мою заветную мечту? Зачем вообще существует смерть, и как ее объяснить с позиций продуманного совершенства Мира?.. Наверное, мне тоже не удастся выяснить своего предназначения. В какой-то миг свершится неизбежное, и я уйду, исчезну со своей печалью, болью, идеалами… всем тем, что так мне дорого и свято. 
Огненные сполохи отражаются в искрящейся янтарной жидкости, и от этого кажется, что глаза Эльзы вспыхивают как живые, а сама она уже с пониманием смотрит на меня. Я тоже улыбаюсь ей, и так мы неторопливо беседуем, стараясь высказать друг другу всё, что накопилось за истекший год. 
День ее смерти… нелепая случайность, принявшая уродливые формы взбунтовавшейся действительности! Эта сцена навсегда стала для меня апофеозом бессмысленности и каждый раз воспроизводится как не тускнеющая во времени реминисценция. Я знаю, бороться с этим бесполезно. Если в памяти всплыли события того дня, избавиться от них не удастся. Скорей наоборот. Чем больше я пытаюсь отогнать назойливые картины, тем настойчивей они преследуют меня. Это тоже как болезнь, приступы которой надо как-то переносить, если они время от времени повторяются. 
Всё произошло внезапно и до неправдоподобия обычно. В тот летний день мы собрались за город и договорились встретиться на привокзальной площади. Эльза ждала, и я сразу увидел ее на углу примыкающей к вокзалу улицы. Она стояла и наблюдала за двумя мальчуганами, застывшими у витрины магазина игрушек. Еще на подходе я не удержался и окликнул ее. В ответ она взмахнула платком и поддавшись безотчетному порыву, бросилась мне навстречу. А дальше случилось непоправимое… Скрип тормозов, вскрик… удар… Она умерла у меня на руках через пять минут. Последнее, что я услышал от нее, были слова: 
— Милый, почему здесь так темно?.. Сделай что-нибудь. Я так боюсь темноты!.. 
Потом затихла, дрогнув напоследок ладонью в моей руке, и распахнула глаза навстречу утреннему солнцу. 
Я и сейчас вижу в них безмерное удивление от непонимания того, что случилось, смешавшееся с непоколебимой верой в мою всесильность… Наверное, тогда я пережил примерно то же, что боксер на ринге, пропустивший сокрушительный удар, пожалуй, только лишь с той разницей, что, несмотря на отключившееся сознание, ноги мои еще продолжали двигаться, а руки всё пытались удержать в обмякшем теле остатки ускользающей жизни… Сколько раз потом я воскрешал в памяти события тех минут и всегда находил десятки, да что там — сотни вариантов ее, да и своих действий тоже. «Милый… сделай что-нибудь!..» Эти слова долгое время преследовали меня: утром и вечером, во сне и наяву… рвали на части сердце, выворачивали наизнанку душу… И всему виной мой нелепый окрик!.. 
Эльза мягко, но вместе с тем решительно останавливает меня. В ее улыбке наряду с участием я вижу укор. «Родной, сколько раз говорила — не мучай себя, не терзай понапрасну… — будто слышу из темноты ее негромкий голос. — Твоей вины здесь вовсе нет. Не спорь со мной, ты это знаешь… Прости, что из-за моей беспечности тебе приходится страдать! А ведь мне так хотелось сделать тебя счастливым…» Теперь в ее голосе я улавливаю следы печали и беспомощной покорности судьбе, навеки воздвигшей между нами непреодолимую преграду. 
Ее утешения заставляют меня еще острей воспринимать необратимость времени, разрывают наметившуюся связь с воображаемым, но таким достоверным миром и возвращают, будто в наказание за излишнюю сентиментальность, в тусклую, нелюбимую явь. 
Минуты бегут незаметно. Теперь, когда откатил очередной пароксизм воспоминаний, я испытываю облегчение и даже чувство благодарности к Эльзе за то, что сегодня она не так мучительно жалела меня. 
Обычно в эти мгновенья я не могу сдержать слез и во мне неудержимо нарастает волна протеста против самого мироздания, сначала подарившего нас друг другу, а вслед за тем, будто на потеху кому-то, разлучившего… превратившего в пыль и прах, в ничто это милое, нежное существо, которое никому ни в чем не мешало, не досаждало… Единственное предназначение которого состояло лишь в том, чтобы быть моим спутником, украшать мою жизнь, любить и быть любимым… «Зачем всё это? — спрашиваю я себя. — Кому в угоду?..» 
Порой, когда я вижу бессмысленность людских деяний, меня начинают одолевать сомнения. Возможно, я чего-то не понимаю? Или предназначение наше в другом, а мы того не знаем?.. 
Как странно устроен мир. Я не могу не осознавать, что именно Эльза, а скорей даже ее смерть, стала главной и, пожалуй, единственной причиной произошедшего во мне сдвига. Если бы не это обстоятельство, я никогда бы не достиг такой степени самоуглубления. А ведь именно в этом состоянии я открыл в себе новые возможности. Во мне как-то незаметно вызрела уверенность, что мои замыслы, выбор которых подсказывала интуиция, непременно осуществятся, стоит лишь как следует захотеть. И действительно, я почувствовал способность к решению наитруднейших задач. Раньше я никогда бы за них не взялся, так как не смог бы даже представить, с какой стороны к ним подступиться. И вот тут-то я всерьез задумался над феноменом гравитационного поля… 
Но я вынужден прерваться, потому как дал сегодня слово не вспоминать о работе. А слово надо держать, иначе Эльза останется недовольной и мой так старательно подготовленный праздник окажется испорченным. 
В углу под потолком висит еловая лапа, украшенная серпантином и разноцветными шарами. Пожалуй, это все мои рождественские приготовления, если не считать идеального порядка в комнате да выскобленных до блеска полов. На большее моей фантазии просто не хватило. Но вместе с тем сейчас мне как никогда хорошо в окружении вещей, наедине с которыми приходилось коротать так много вечеров. 
От письма в полутьме устают глаза. Уже поздно, но во многих окнах горят огни. Где-то там, за стенами, царит оживление, слышится беззаботный смех, сыплются праздничные тосты и поздравления. Но всеобщее ликование не находит отклика в моей душе, не волнует кровь и не согревает холодный как лед рассудок. 
Как и было задумано, остаток вечера я проведу в беседах с Эльзой. Потом мы снова расстанемся, пожелаем друг другу приятных сновидений, и кто знает когда встретимся вновь… 

Далее следовало несколько вырванных страниц, обрывки бессвязного текста, после чего записи вновь приобретали систематизированный вид.

8 июня  
Итак, пришла пора засучить рукава. Нетерпение влечет, подталкивает, торопит. Скоро ли настанет день, когда удастся проверить осуществимость предпосылок, на разработку которых ушла уйма времени и сил? Но лучше всё по порядку. 
Идея создания гразера возникла у меня лет пять назад. Тогда я работал в лаборатории оптических исследований у доктора Войцеховича. Мы занимались изучением волновых процессов, причем день ото дня наращивали темпы в связи с необходимостью усовершенствования лазерных устройств, действующих в автоматизированных линиях конвейерного производства. Основную часть работ финансировала фирма «Лотос». От нас требовали поисков принципиально новых методов контроля над работой автоматов и более совершенных способов передачи командных сигналов через непрозрачные для видимого света материалы. Мы разрабатывали конструкции радиоволновых усилителей — мазеров, но из-за дороговизны проекта программу исследований пришлось свернуть. Попытки Войцеховича выкрутиться из сложного финансового положения закончились ничем, некоторые дельные мысли так и не получили развития, а сам коллектив в конце концов распался. 
Я тоже готовился и в связи с этим перевернул горы литературы. Где только не приходилось копаться!.. Кроме физики и математики мне пришлось углубиться в изучение специальных разделов химии, электроники, кристаллографии и даже, как ни странно, философии. Да-да! Именно в философских обобщениях, там, где намечаются связи между категориями, казалось бы, никак не совместимыми, я черпал сведения для создания будущей теоретической базы. И чем дальше я углублялся в тему, тем больше возникало вопросов из смежных наук. Проблема разрасталась, как снежный ком. Вскоре я понял, что не в состоянии осилить такую ношу, поэтому отступил, опасаясь завязнуть в грудах разноречивых фактов, описаний, представлений. Была бы возможность проверить, а так… 
Словом, только после смерти Эльзы я вернулся к гразеру… Да что там говорить, я ухватился за него, как за спасительную соломинку, прекрасно понимая, что только он даст мне силы выстоять, не потерять себя. То, что раньше отпугивало, стало чуть ли не панацеей. Предстоящая работа гарантировала цель на несколько лет вперед (а значит, и опору в жизни), открывала путь в новую, еще не исследованную область. 
В то время как раз разгорелась полемика о возможности существования носителей гравитационного сигнала. 
Все бросились искать гравитационные волны. Безрезультатно! Выводы напрашивались сами: либо они очень слабы, либо для их диагностики требуются принципиально иные методы, либо они вообще не существуют… Но у природы всё на учете, всё размерено и разложено — ничего не возникает из ничего и не исчезает в полном смысле бесследно. В расчетах фигурировала маленькая, но существенная неувязочка: единственный вроде бы способ компенсации избыточной энергии сводился к излучению ее в пространство в виде волн сверхнизкой частоты. Но плотность такого излучения исчезающе мала. Как быть?.. 
Позже в печати стали появляться сообщения о неудачах. Разочарование росло… 
Но как все-таки заманчиво было бы получить информацию о процессах, отголоски которых должны хранить эти волны… 
Не могу не вернуться к прежним записям, и хочу разобраться в существе наиглавнейшего для меня вопроса. Кто знает, какой извилистый путь пришлось пройти волновому лучу, предположим, от квазара, прежде чем он достиг Земли? Что это было — дуга, синусоида, замкнутый контур или какая другая линия? А может, разбухшая до бесконечности спираль, которая как штопор ввинчивается в подпространственный раздел, рождая на острие своем сложнейшую канву переплетений геометрических и физических начал? А почему бы и нет?.. Кто сказал, что наше пространственно-временное распределение должно быть похожим на надувной шар?.. Мне могут возразить, что есть тому свидетельства, в частности разлет галактик из единого гипотетического центра, который можно вычислить и восстановить. Ну и что? Разве может кто утверждать, что на окраинах Вселенная изотропна во всех направлениях и однородна?.. что наблюдаемый разлет вещества подчиняется только правилам классического взрыва? Вправе ли мы исключать, что истечение новообразованного пространства происходит не по всей периферии континуума, а выборочно, в одном или нескольких направлениях в виде самозарождающихся вихревых струй из субстанции физвакуума, в остальных же — растягивается под действием центробежных сил?.. 
Не могу также не коснуться предельных скоростей, хотя должен заметить, у меня нет аргументированных доводов в пользу своих слов. Скорость света в пустоте считается максимально возможной, а всё, что выше ее, вроде как лишено смысла. Но если какая-то тяготеющая масса, находящаяся, скажем, на окраине Вселенной, быстро переместится, то столь же быстро изменится и отделяющее ее от нашей точки наблюдения расстояние, а следовательно, и действующая между ними сила притяжения. Если, к примеру, что-то случится с тем же квазаром, то мы узнаем об этом только через миллиарды лет. Но как отразится такая катастрофа на гравитационном поле, связывающем его, условно говоря, с нашей Галактикой?.. Если считать, что гравитационный сигнал распространяется со световой скоростью, то нам придется ждать те же миллиарды лет, пока изменится главнейшая величина, определяющая стабильность существующего мира — сила взаимного притяжения. За это время объект (в принципе неограниченной массы) может рассеяться или прекратить существование (перейти, например, в энергию излучения) и тем самым изменить результирующий гравитационный потенциал в данной области пространства. Следовательно, первичное поле тяготения долгие годы будет сохраняться в неизменном виде, в то время как самого объекта уже может и не быть. Возможно ли такое? Может ли на поле тяготения распространяться правило неограниченного запаздывания, допустимое для луча света? Не напоминает ли это улыбку кота из известной сказки, которая осталась после его ухода? Устойчивость любой системы определяется прежде всего скоростью распространения обратной связи. Ожог вызывает чувство боли. При ожоге мы одергиваем руку, чтобы сохранить ее как часть нашего целого. Если бы этого не было, если бы запаздывала реакция обратной связи, то мы могли бы лишиться руки, даже не заметив этого. Так неужели за миллиарды лет, если считать скорость света предельной, с «руками» нашей Вселенной не произошло ничего такого, из-за чего их можно было бы потерять?.. При таком, казалось бы, громадном запаздывании гравитационного сигнала она давно уже должна была разделиться на ряд изолированных систем, размеры которых соответствовали бы устойчивому, сбалансированному их состоянию. Так как же изменяется сила тяготения при перемещении взаимодействующих масс? Как происходят при этом колебания гравитационного поля — сразу или с запаздыванием, причем тем большим, чем дальше находятся взаимодействующие объекты? Есть ли вообще теоретический предел размеров Вселенной… предел ее устойчивого соподчинения или расширение может длиться до бесконечности?.. 
Кстати, и об этом тоже. Когда говорят о «Большом взрыве» (в последнее время этой теме придается исключительное значение), я задаю себе вопрос: а так ли это было? Действительно ли наша родоначальная обитель пухнет, как дрожжевое тесто?.. Если быть до конца объективным, то даже разлет галактик можно объяснить без увеличения пространственного объема. Как?.. Опять же через сингулярность. Допустим, в силу каких-то гипотетических причин раскололся ледяной панцирь Арктики. Куда станут двигаться льды? Наверное, при всех равных условиях и в отсутствие препятствий они стали бы равномерно расползаться в направлении к экватору. Наблюдатель, находящийся на полюсе или на одной из дрейфующих льдин, отметил бы, что льды расходятся. Но с другой стороны такое движение носит не абсолютный характер (удаление в бесконечность), а подчинено свойствам земной поверхности. Не зная, например, что Земля шар, наблюдатель никогда бы не поверил, что ареал айсбергов имеет предел. Достигнув экватора, льдины, а в общем случае галактики и их скопления, даже несмотря на возрастающую между ними дистанцию, станут сближаться и в конце концов сойдутся в точке на противоположном полюсе. Конечно, пример с льдинами не совсем удачный, но тем не менее замкнутый цикл налицо. Единая масса, расколовшись однажды, вновь собралась воедино. Такая картина в общих чертах напоминает и направленность геомагнитных силовых линий, которые выходят из одного полюса и смыкаются на другом. В конце концов один из «полюсов» превратится во всемирный пресс, в чудовищную воронку вселенского масштаба, и в нее будет засасываться всё, что когда-то было создано. Захваченная таким образом материя, пройдя через горнило космического утилизатора, сомкнувшись предварительно в точку — сингулярность, — вновь выплеснется на другом «полюсе» в виде моноэлементной плазмы, а следом обратится в мириады новых звезд. Далее можно предположить, что запущенное каким-то образом вселенское колесо вращается вечно, периодически видоизменяя находящееся в природе вещество и наделяя его всё новыми свойствами. Рождение атомных и субатомных структур при этом можно было бы представить как извержение поступающей из недр Вселенной, отработанной и переплавленной, как металлолом в печи, материи, возможно, и ненаблюдаемой нами. Вновь образованное вещество разлетается в виде фонтанирующих струй по всем направлениям и даже разгоняется до субсветовых скоростей, создавая до определенной поры видимость «Большого взрыва». В дальнейшем эти струи, искривляясь в едином и неделимом пространстве, проходят все стадии вещественного эволюционного развития, после чего вовлекаются в новый цикл. Продолжительность такого кругооборота может быть намного больше времени, исчисляемого с момента рождения окружающего нас вещества. Мы сами можем находиться в одной из относительно ранних его стадий и наблюдать лишь ту часть космоса, которая доступна нашим, более чем скромным возможностям. Мы можем оказаться и где-то в середине, не видеть из-за дальности начала и не наблюдать конца… Одно лишь смущает — если и правда допустить существование такой, не дискретной, не взрывной, а непрерывно эволюционирующей Вселенной, то опять возникают те же вопросы. А что находится за ее пределами?.. Другие миры?.. Если да, то есть ли между ними что-то общее? Как они взаимодействуют?.. А если взаимодействий вообще нет? Тогда целый мир можно представить в виде элементарной частицы физического вакуума… Ну вот! Кажется, я опять пришел к тому, с чего всегда начинаю. 
Конечно, в действительности всё может оказаться не совсем так… и даже совсем не так. Но несомненно одно — в любом случае, будь то первичный взрыв или нескончаемое кругообращение материи по замкнутому циклу, — рождающееся вновь вещество, будто подчиняясь какой-то сверхсложной генетической программе, проходит в строгой последовательности удивительно целенаправленные преобразования: от первородной протоплазмы на ранних этапах космоэволюции, к всё более сложным комбинациям частиц и атомов, к мириадам звезд, объединяющихся по мере формирования в склеенные гравитацией системы — галактики, скопления галактик, сверхскопления, скопления сверхскоплений и, возможно, даже более крупные структуры, определяющие в целом единую, гармоничную и упорядоченную на всех эвентуальных[7]  уровнях картину мира, в которую тонко и филигранно вплетается замысловатая вязь кружев созвездий… к живому веществу… 
Волны!.. Круги на воде… Звук… Излучение… И множество других примеров. Как бы там ни было, но все они, пусть с известной долей условности, поддаются чувственному восприятию и экспериментальному моделированию. А как с гравитацией?.. Влияет ли дальность расстояний на скорость гравитационной волны?.. Понятно, что скорость волнового сигнала не может быть бесконечной, так как смысл понятия волны уже подразумевает передачу исходного воздействия с некоторым запаздыванием, пусть даже с очень большой, но конечной скоростью. Но какой?.. Главный ограничитель скорости на пути гравитационного импульса — пространство (если брать за потолок скорость света). Как через это переступить? Не знаю!.. 
Пытаясь заполнить душевный вакуум, я тоже подключился к поискам гравитационных волн. Теперь всё свободное время я посвящал разработке приборов, датчиков, преобразователей, рассчитывал их параметры и характеристики. 
Задуманные эксперименты требовали абсолютной стерильности. Для их проведения требовались условия, исключающие влияние помех и случайных возмущений. В целях защиты от всего этого я стал спускаться в заброшенные шахты, многие из которых были полузатоплены и находились в аварийном состоянии. Все подготовительные работы, включая перевозку и спуск оборудования, мне приходилось проводить вручную, без посторонней помощи… Эрмах многому бы удивился, узнай он, какие головоломные трюки (в прямом и переносном смысле) мне приходилось совершать. При этом я неоднократно рисковал жизнью и в полной мере отдавал отчет, что каждый из таких спусков может оказаться последним. Но никакие трудности не могли меня остановить, а тем более заставить отказаться от намеченной цели. 
Несколько раз мои индикаторы откликнулись на какие-то слабые колебания, но было ли это эхом искомой волны или что-то другое — так и осталось тогда невыясненным. Требовалась тщательная проверка и повторные испытания в еще более надежных условиях. Вопрос становился ребром: или-или… А для поисков ответа мне приходилось всё глубже забираться под землю… 
Примерно год назад я познакомился со спелеологом Рестоном Штренбергом и как-то раз спустился с его группой в одну из малоизученных карстовых пещер, известных под названием «Провалы Рио де Плато». Ее устье находилось в центральной части обширного плоскогорья, там, где покровы палеогеновых лав перекрывают толщу юрских известняков. 
Просторные гроты с причудливыми натечными фигурами и сосульками изумительных по красоте сталактитов являли собой идеальное место для такого рода исследований. Я был в восторге и не задумываясь перебрался туда. В одном из подземных залов я устроил некое подобие лаборатории и приступил к очередной серии опытов. 
Пещера была расположена в стороне от набитых туристских троп, редко посещалась, поэтому я нисколько не тревожился за сохранность оставленного там оборудования. Примерно раз в месяц я имел возможность бывать в этом царстве вечной тишины и под конец всем сердцем полюбил хрупкое благолепие творений подземного зодчества. 
Часами я мог любоваться нежными переливами застывших форм из снежно-белого кальцита, читая по едва заметной полосчатости многовековую летопись наслоений. На стенах, расписанных замысловатыми натечными узорами, то здесь, то там проглядывали округлые и миндалевидные пустоты, обрамленные по краям щеточками игольчатых прозрачных минералов. Прекрасные каменные цветы из белого кристаллического гипса и арагонита, будто пудрой присыпанные мельчайшими зернышками лилового флюорита, росли прямо из промытых водой каверн. При освещении снизу, от их полупрозрачных лепестков исходило мягкое жемчужно-розовое сияние, в результате чего на бархатистом фоне абсолютной черноты возникали потрясающие цветовые контрасты. Эффект особенно усиливался, когда я ставил цветок на возвышение, закреплял фонарь так, чтобы не было видно источника освещения, а сам отступал на несколько шагов в сторону. Иллюзия ожившей сцены из прекрасной сказки была полной. Но больше всего, конечно же, поражали сталактиты, свисающие многотонными гирляндами с куполообразного свода пещеры. Самые древние из них срослись с поднимавшимися от пола навстречу сталагмитами и так стояли пережатыми как песочные часы колоннами, прикрываясь узорчатой бахромой более поздних наростов… Из многочисленных трещин сочилась насыщенная растворенными примесями влага. Она медленно стекала по стенкам, частично испарялась, а частью скапливалась внизу, в небольшом озере, посреди грота. Вода в нем была чистой и прозрачной, но со стороны казалось, будто чашеобразное углубление до краев залито чернилами. Я попробовал эту воду на вкус и в дальнейшем полностью отказался от употребления. Необычайно холодная, солоноватая, с вяжущим металлическим привкусом, она оказалась совершенно непригодной для питья, вызывала тошноту и болезненные спазмы в желудке… Кругом стояла тишина, которую лишь изредка прерывали булькающие звуки от срывающихся капель. В общем, условия для тонких изыскательских работ не имели равных, и я благодарил судьбу за то, что она послала мне такую удачу… 
Но время шло, а волны не давались. Я был уверен, что они есть. Но как их поймать?.. Видимо, чего-то не хватало в самой идее эксперимента. Многочасовые наблюдения не дали результатов. Единственным, хоть и слабым утешением, явился тот факт, что гора действительно поглощала все виды излучений, которые могли бы помешать наблюдениям. 
И тут у меня возникла мысль вновь вернуться к полузабытому гразеру. Раз мощность гравитационного излучения настолько мала, что ее не могут зарегистрировать датчики, значит, это излучение надо усилить с помощью специального прибора — гразера. 
Итак, решено. Я прекращаю опыты и сажусь за вычисления. Хорошо, что основа есть и даже сохранились критические заметки Войцеховича… 

10 августа  
Дело движется. Но не хватает времени. Кое-какие наброски сделаны, но главная работа впереди. 
Гразер!.. Устройство, которое никто не видел, никто не знает, как оно устроено и как должно действовать. Одно только настораживает — усиление гравитационного потенциала в небольшом объеме может привести к самозамыканию определенной части пространства. А это, в свою очередь, означает, что вполне определенная доля материального мира, возможно, выпадет из общей системы отсчета и превратится в ту самую частицу реальной пустоты, о которой здесь так много говорится… 

25 августа  
В суматохе дел не мог выкроить минуты для записей. Принятая к исполнению идея всё больше приобретает зримые очертания. Все узлы и модули приходится продумывать самому, черпая сведения из руководств и справочников. В решении главных задач помогает подготовка, полученная у Войцеховича. Без нее я бы не составил за такое короткое время схему действия гразера. 
Долгое время не удавалось определиться с формой прибора. Перепробовал все: призму, кольцо, спираль. Наконец, остановился на самом простом и вместе с тем наиболее надежном варианте — полой трубе диаметром один и длиной три метра. На ее торцах я закрепил sp-резонаторы, которые одновременно служили и волновыми отражателями. Не скрою, эти приспособления — предмет моей особой гордости. Пришлось поломать над ними голову!.. Дело в том, что ни электронные, ни ЕМ-зеркала для этой цели не годятся. Гравитационные волны, обладая абсолютно проникающей способностью, должны беспрепятственно проходить сквозь любые материальные преграды. Понятно, что зеркала, отражающие частицы или свет, не являются для них заслоном и не могут изменить направленность потока излучения. Другое дело резонаторы. Если искомая волна окажет даже незначительное воздействие на приемный отражатель, то она вызовет и его резонанс. Далее, волна уйдет, а ее эхо останется, усилится и отразится на второй резонатор. Потом опять на первый… И так до тех пор, пока пойманный в ловушку сигнал не достигнет мощности, достаточной для того, чтобы включить индикатор. А там уже несложно будет этот сигнал расшифровать, переложить на язык уравнений и восстановить родословную. 
Вот так я решил искать гравитационные волны, поставив первичной целью только их регистрацию и ничего более. Остальное приложится соответствующим образом и в свое время. 
Не стану здесь подробно описывать устройство гразера. Это заняло бы много времени. Отмечу лишь одно — всё, что мне удалось сделать, уже представляет основу для серьезной диссертационной работы. Но у меня и мысли нет раскрывать секреты. Слава, признание, положение в обществе меня не интересуют. Всё это ни в коей мере не может заменить того, что ушло. Я был зол на судьбу, на людей и, хотя самолюбие не позволяло мне признаться в том, чувствовал себя вконец обездоленным. Нет, я не жалел себя, поскольку считал, что потребность в жалости является первым признаком нравственного разложения, не взывал к сочувствию окружающих, без тени сомнений понимая, что никто мне не поможет. Если я чего и боялся, так это внутренней слабости и душевного надлома, потому изо всех сил старался держаться, думая только о том, как бы поскорей завершить начатые разработки. 
Как-то незаметно гразер превратился в единственное средоточие моих жизненных устремлений. Внутренний голос настойчиво вещал, что только серьезная, многоплановая работа над прибором смогла бы задействовать все стороны моих способностей, не позволила бы проникнуть во внутрь червоточине, способной пробудить мысли о тщетности исканий, бренности и бессмысленности самого бытия… Я чувствовал, как постепенно воскресаю. Гразер как раз оказался тем громоотводом, который сумел поглотить всю силу хлеставшей через край энергии, страсти, скопившейся и не имеющей выхода потребности в любви, нежности, ласке… Самыми счастливыми мгновениями (если, конечно, это можно назвать счастьем) стали для меня те, когда я, совершенно опустошенный, в полном изнеможении, отрывался от работы, неважно какой — лабораторной, вычислительной или монтажной, констатируя, что в этот день ничего больше сделать не смогу, потому как выдал всё, выжал себя без остатка. 
Стремился ли я к власти? Хотел ли обладать той необыкновенной силой, которая способна до неузнаваемости преобразить человека? В целом, наверное, да… А может, и нет. По правде говоря, я никогда не думал об этом всерьез. Наверное, так сложилось потому, что я много чего не испытал, хотя и старался обо всем иметь свое мнение. Плохо это или хорошо, но я, например, не знал, что такое корыстолюбие. Мне никогда не приходилось никем командовать, распоряжаться судьбами, принимать за других решения и нести за это ответственность. Всю жизнь я держался в стороне, старался обходиться без посторонней помощи, избегал по возможности шумных компаний и многолюдных сборищ. Мне почему-то казалось, что большую часть времени люди с поразительной беспечностью тратят по пустякам, будь то на работе, дома или в гостях… Я видел, что многие из них даже не задумываются, зачем они вообще живут… По правде говоря, я не понимал их, а они, в свою очередь, не понимали меня, считали чудаком, сторонились и порой говорили, что я не совсем нормален… У меня не было друзей, и от этого я подчас жестоко страдал. Именно поэтому Эльза, сумевшая подобрать ключи к одинокой и бесприютной душе, стала для меня незаменимым человеком, второй моей половиной, без которой я уже не мог обходиться… Был ли я честолюбив? Скорей всего, да. Но мое честолюбие не переросло в снобизм, не нуждалось в славословии и почитании восторженной толпы. Просто я всегда и везде хотел быть первым. Это состояние было для меня единственно возможным. Первым для себя! При этом я не испытывал необходимости пробивать дорогу так, как это делали другие, добиваться признания, накапливать авторитет, заручаться поддержкой влиятельных лиц. Зачем?.. Для этого надо было многое принести в жертву, изменить, а может, и полностью потерять свое лицо. Природа наделила меня способностью переживать минуты высшего творческого подъема. Одно это уже делало мою жизнь насыщенной, интересной, содержательной. Но будет ли так всегда?.. В свои годы я достаточно изучил себя и знал, что страх перед одиночеством, утрата вкуса к происходящему могли толкнуть меня на самую отчаянную авантюру. Я чувствовал, что внутри меня живет и прячется еще один человек, и его присутствие иногда меня пугало. Не возьмет ли он со временем верх? Не утянет ли в пропасть?.. Порой он заявлял о себе во весь голос, толкал на противоречивые, необдуманные действия и вгонял в беспросветную тоску. Даже здесь, в этих записях, нет-нет да и проглянет его корявая рука, мелькнет бесовская ухмылка… 
Но как бы там ни было, я справлялся с трудностями, жил надеждой на лучшие времена и верил в оправданность завтрашнего дня. Правда, с некоторых пор у меня появились дополнительные заботы. Из-за них я вынужден всё чаще отказываться от основных дел. Увы, мое финансовое состояние оставляет желать лучшего. Долго ли я смогу продержаться? Успею ли провести хотя бы одну серию испытаний? Где взять деньги для дальнейших исследований?.. Эти и другие вопросы начинают всё больше беспокоить. Надо искать выход… 

22 сентября  
Но вот, кажется, дело сделано. Гразер готов, и через два дня я выезжаю на свой «полигон» в пещеру Рио де Плато. Прибор получился довольно громоздким и внешне напоминает ствол от старинного орудия. Я заказал для него чехол из шерстяной ткани и приладил по краям крепления для большей устойчивости. 
Теперь вечерами, перед сном, я снимаю чехол для того, чтобы полюбоваться черным как вороново крыло корпусом и дать возможность Эльзе со стены оценить плоды моего труда. 
Изнутри труба гразера до краев набита плат-электроникой. Я даже умудрился пристроить на входе компьютер, с помощью которого рассчитываю следить за ходом процесса. Наверное, профессиональный конструктор схватился бы за голову при виде нагромождения измерительных блоков, датчиков… пришел бы в изумление, а возможно, и в ужас от невиданных устройств. Не знаю… Для меня мое творение казалось верхом совершенства, и если оно не отличалось изяществом форм, то это не было главным и ни в коей мере не отражало его рабочих качеств. 
Итак, в ближайшее время станет всё ясно. Интересно, удастся ли на этот раз поймать волны?.. Откровенно говоря, страшно волнуюсь. Каков будет результат?.. 

22 октября  
Прошел месяц с тех пор, как я в последний раз брался за дневник. Измотанный бессонными ночами и бесплодным ожиданием, в полнейшем расстройстве сил и чувств, вернулся я из поездки на Рио де Плато и дал слово никогда больше туда не возвращаться. Надежды оказались напрасными. Волны обнаружить не удалось. Кажется, никогда в жизни я не испытывал такого разочарования. Рушились планы, таяла вера в успех, а вместе с тем стали одолевать сомнения в правильности метода. Всё вроде бы сводилось к тому, что несколько лет титанической работы потрачены впустую. Как быть дальше? В чем суть промаха? Может, действительно правы те, кто вовремя отступил? 
К прибору претензий нет. Он работал прекрасно. Регистрировал все виды волн от контрольного генератора, исправно вел себя на всех диапазонах, кроме одного… 
А может, всё дело в приемных устройствах? Мои резонаторы рассчитаны на улавливание классической, движущейся волны. А что, если гравитационные взаимодействия, кроме всего прочего, приводят к образованию стоячих, неподвижных волн, подобных тем, что дает эффект дифракции света? Если так, то отпечатки гравитационных волн присутствуют везде и всюду. Мы видим их, систематизируем, изучаем, и при этом знать не знаем, с чем имеем дело. С этих позиций, возможно, решилась бы загадка квантовости всемирных процессов. Этим же можно было бы объяснить и устройство атомных структур, и разделение планетарных сфер на кору, мантию, ядро, и стабильность планетных орбит, и сосредоточение звезд в галактиках, и концентрацию галактик в более крупные сообщества, и даже более того — решетчато-ячеистую структуру всей Вселенной… Впрочем, что я знаю о гравитационных волнах? Ничего! Ловлю призраков, не ведая, как это делается, и не представляя, как они выглядят. Но это полбеды. Хуже другое. После испытаний я остался без гроша и теперь ума не приложу, что делать дальше. Как поступить? Забыться, погрузиться в отрешенное самосозерцание?.. Плюнуть на всё и удалиться в мир иной?.. Но я не могу всё бросить и уйти, не выяснив причин. Как это ни ужасно, придется начинать с нуля. Только так, перебирая факт за фактом, выверяя каждый символ, цифру, знак, я смогу нащупать путь, найти недостающий ингредиент, а затем уже и решу судьбу Аллардо Адамса, физика с дырками в карманах, богатство которого состоит лишь в груде электронного хлама да в помыслах, устремленных в неоглядную даль. 

4 января  
Эврика! Кажется, я нашел то, что надо. Состояние отрешенности от повседневности окрыляет. Неожиданная догадка заставила меня по-новому взглянуть на проблему гразера и на феномен гравитационного поля вообще. Всё произошло случайно и главным образом потому, что я в поисках забвения взялся заново пересматривать эти записи. Из моих же рассуждений следовало, что мощность гравитационного излучения должна быть связана с величиной силы тяжести, влиять на нее, вплоть до полной компенсации. А что, если попробовать решить обратную задачу и путем резкого изменения поля тяготения вызвать волновой всплеск искомого излучения? 
Но как вызвать локальное изменение силы тяжести так, чтобы не нарушить планетарного равновесия? Влияние, которое оказывает приливная сила Луны и Солнца, слишком мало, а кроме того, его действие в целом сводится к медленному и постепенному изменению конфигурации поля, без разрыва его сплошности. Земля, двигаясь по орбите и вращаясь вокруг оси, поочередно подставляет бока Луне, планетам, Солнцу, деформируется под действием их притяжения или, выражаясь иными словами, дышит как живое существо. Бесчисленные разломы придают ей пластичность. Одновременно с этим варьирует и сила тяжести, но, к сожалению, не с той скоростью, которая необходима для опытов. 
Прежде всего, хочу оговориться — минута озарения готовилась исподволь, вынашивалась годами размышлений над основами основ. В ней отразились и поиски ответа о сущности бытия, и переосмысление внутри себя интуитивных, зачастую случайных и бессистемных позывов, и кропотливый разбор мешанины из бесчисленных аналитических связок, оценок, сопоставлений… 
Итак, я пришел к выводу, что изменение гравитационного потенциала, а следовательно, и образование гравитационных волн осуществимо через промежуточную квантовую систему — субстанцию физического вакуума. Только возможно ли рукотворное создание того, что являет собой таинственную бездну, где нет ни однородности, ни многообразия… ни правомерности, ни определенности? А если и есть, то в каком-то ином, совершенно немыслимом сочетании. В таком, где всё до невероятности искажено, искривлено и подчинено бесконечно чуждой, но вместе с тем не случайной, по-своему упорядоченной несоразмерности. 
Образование вакуумной пробки должно означать пробой в пространстве, нарушение его целостности. Не берусь судить, к чему может привести появление такой бреши. Рождение структурного обособления абсолютного вакуума должно вызвать исчезновение или полное сворачивание гравитационного поля. Только в этом случае является оправданным понятие пустоты (если, конечно, не самозапустится обратный процесс и не возникнет чернода). 
Но самопроизвольное образование вакуумного прокола в той части пространства, которая доступна воздействию, представляется мне абсолютно нереальным. Здесь каждая точка, даже самая малая, является частицей существующего Мира, пусть произвольной, но однако же формой и мерой проявления материальности. Зацепиться не за что… 
И тут меня осенила догадка, с которой я начал день. Я нашел способ создания искусственного вакуум-эффекта через… 
Как это раньше не пришло мне в голову?! Rl-синтез. Процесс, который как и аннигиляция подразумевает превращение материи в энергию излучения. 
Вещество, антимасса и Rl-вещество… Несовместимые формы одной и той же материальной сущности; антагонисты и в то же время неразделимые звенья одной цепи; n-полярность в полном равенстве и подобии. И, наконец, основополагающие начала, наделенные одинаковым правом на существование в условиях, исключающих взаимодействие. Это ли не является подтверждением разделения Миров? 
В целом, суть догадки не нова. Равные порции массы и Rl-массы реагируют. В результате создаются условия, благоприятные для кратковременного возникновения нулевого эффекта. Процесс сопровождается образованием локального пространственного прокола, в пределах которого на какое-то аттомгновенье сворачивается гравитационное поле, с резким градиентом исчезают силы тяготения, что, в свою очередь, должно вызвать импульс гравитационных волн. 
И потом, есть момент, на котором я хотел бы заострить внимание. Как уже отмечалось, вакуум-эффект — явление внемасштабное. Поэтому в данном случае не имеет значения и то, на каком уровне он срабатывает. 
Итак, частица физического вакуума! Попробую еще раз задуматься над философским содержанием этого понятия. С одной стороны, это целый Мир, со своим набором соответствующих ему свойств и качеств, с другой же — исчезающе малое нечто, которое я хочу выделить и получить в чистом виде. Но ни то, ни другое в принципе неотличимо, так же, как неотличимо и время существования такого Мира от ничтожнейшего хроноинтервала, а значит, в общем случае не имеет ни размеров, ни координат. 
Так чего же я добиваюсь? Не создам ли монстра, перед которым поблекнут краски поднебесья? Не вызову ли вокруг себя таких перемен, что от ужаса перед свершившимися событиями не только потеряю остатки разума, но и захлебнусь в пене восставших из небытия кошмаров?.. Как бы там ни было, я понимаю, что гравитационный скачок способен в непредсказуемой форме изменить симметрию сопредельной среды, нарушить сложившееся в результате сложнейших взаимоотношений равновесие, а также вызвать необратимые деформации в структуре самого пространства–времени. 
Но прочь сомнения! Долой всё то, что тормозит, мешает. Прежде всего необходим генератор Rl-материи. Если судьбе будет угодно, в моих руках окажется сила, в сравнении с которой даже накопленный на Земле потенциал покажется сущей безделицей. И эта сила скрывается рядом, присутствует везде и всюду. Открытие вакуум-эффекта, который я отныне решил называть «эффектом Адамса», позволит мне не только наблюдать совершенно новое явление, но и перевернуть Мир, поменять местами небо и землю; заставит планету, а вместе с ней и Солнце, двигаться по моей воле.. 
Но сумею ли я в одиночку осуществить задуманное? Разве кто предполагал, что, дернув однажды за ниточку, я вытащу на свет клубок грандиознейших проблем?! Как поступить дальше и кому довериться?.. Я не строю иллюзий в отношении людей и не верю в их благочестие. Но тайна всё больше становится в тягость. Меня буквально распирает желание поделиться, выслушать мнение со стороны и, наконец, просто поспорить. К сожалению, Эльза уже не в состоянии заменить мне живого оппонента. Кажется, я начинаю приходить к мысли, что мой душевный коллапс либо достиг предела, либо исчерпал себя. 

2 марта  
Кажется, никогда я не испытывал такого подъема и по-весеннему свежего прилива сил. Первый этап, можно сказать, завершен. Идея приобрела целостный вид. 
Как было не раз, перспектива трудной работы не пугала меня, а наоборот, наполняла веселящей бодростью. Приподнятое, мажорное настроение просыпалось с восходом солнца и не покидало до поздней ночи. Окруженный большими и малыми делами, я чувствовал себя легко и свободно. Решения самых сложных задач, над которыми в другое время я бился бы годами, теперь зачастую рождались внезапно, вспыхивали в просветленной голове, как искры… И тогда я бросал всё, и, торопясь, опуская детали, записывал на первом попавшемся клочке бумаги то главное, что так щедро дарил мне миг озарения… 
В качестве исходного материала я решил использовать… Нет!.. Я пытался, но не получается. Для описания того, что довелось осмыслить, никакого воображения не хватит. О составе компонентов для создания вакуум-эффекта можно рассказать только математическим языком. 
Серьезное внимание пришлось уделить и габаритам установки. Ее надо сделать максимально компактной, удобной в обращении и, что самое важное, поддающейся транспортировке. Это тоже создавало дополнительные трудности, и понятно, что решить их было непросто. Но постепенно, шаг за шагом, задумки мои выполнялись, отстраивались детали, совершенствовались контуры схем и блоков. Напоследок мне даже удалось разработать конструкцию компактного ультраускорителя частиц, так необходимого для опытов. 
Немало пришлось поломать голову и над устройством вакуум-камеры. Новообразованная материя должна какое-то время удерживаться во взвешенном состоянии, с тем, чтобы не вступать в реакцию с обычным веществом. 
Но в конце концов всё разрешилось. Испытательная система состоит из четырех блоков: дизель-генератора, ультраускорителя, генератора гравитационных волн и собственно гразера — усилителя этих волн. 
Поначалу меня больше всего беспокоила масса, в особенности первого и второго блоков. Для разгона частиц требуется значительная энергия. После нескольких неудачных попыток мне всё же удалось через цепь каскадных преобразователей найти вариант, обеспечивающий наиболее оптимальное соотношение между размерами, массой и мощностью. 
После некоторых размышлений я пришел к выводу, что первую серию опытов лучше проводить не в пещере. Кто знает, к чему может привести направленный волновой импульс? Гравитационный луч — полнейшая загадка. Нельзя исключать обвалов, подвижек горных пород и даже землетрясений. 
Какое-то время я колебался — стоит ли уделять внимание защите от радиации, вполне возможной при активизации вакуум-камеры. Здесь много неясного, и только практические шаги дадут ответ. На первых порах я решил защитных мер не предпринимать и ограничился счетчиком радиоактивности. В случае же опасности эксперимент можно прервать. 
На днях надеюсь завершить подготовительную часть. Мой гразер должен сыграть роль гвоздя, который проткнет пространственную перегородку и высветит частицу самой сокровенной из тайн. Каким же предстанет передо мной «Мир иной»? Удастся ли хоть что-то почерпнуть оттуда? И хватит ли сил удержать в повиновении стихию? Вот что больше всего пугает!.. Идея переполнила меня. Искушение заглянуть в «никуда» живет во мне, питает плоть, оттачивает разум. Наверное, моя любовь к гразеру в чем-то неестественна. В ней есть доля чувств гробовщика к домовине, которую он готовит для себя, почему и с особой заботливостью счищает заусенцы, тщательно выделывает орнамент, гладит отполированные доски, любуясь совершенством угловатых форм. 
Чего скрывать перед собой! Иногда мне становится жутковато и как-то по-особому неуютно при виде своего детища. Особенно когда я вижу за окном фланирующих ублюдков, недоносков, отморозков. У меня почему-то всё чаще возникает подозрение, будто там, внутри, скрывается нечто такое, чего я не вкладывал… а может, и вложил, сам того не ведая, но с целью совершенно обратной назначению ЧЕГО-ТО. Но чего?.. Устройство гразер-системы я помнил наизусть и мог с закрытыми глазами проследить путь каждого проводника, воспроизвести место каждой детали. Ошибки быть не могло. Схема полностью отвечала первоначальному замыслу. Никаких излишеств или недостатков я не обнаружил. И всё же… Постоянно задаю себе одни и те же вопросы, но так и не могу понять, откуда берутся сомнения и как их увязать с общей верой в успех? Что это — обычные сомнения, присущие первооткрывателю? Своего рода предстартовая лихорадка? Или что-то другое?.. Нет, надо еще раз всё перепроверить. Нельзя уподобляться мотыльку, который в порыве экзальтации порхает над свечой. 

9 марта  
Сегодня воскресенье, и я решил передохнуть. В прошлую среду звонил Эрмаху, предложил встретиться. Теперь, когда теоретическая часть работы завершена, я вынужден изыскивать пути для ее практического осуществления. Своих денег нет, рассчитывать на чью-то помощь тоже не приходится. 
На Эрмахе я остановил выбор не случайно. Во-первых, мы давно знакомы, хотя и видимся нечасто, а во-вторых, у меня нет причин сомневаться в его добропорядочности. Он неглуп, неплохо разбирается в теории поля и мог бы оказаться ценным консультантом в некоторых, особо тонких вопросах. В последний раз он произвел впечатление преуспевающего человека и, что немаловажно, полностью отдавал себе в этом отчет. Нельзя сказать, что нас связывали дружеские узы. Но тем не менее между нами было много общего, что, в свою очередь, объединяло и открывало путь к взаимопониманию. У Эрмаха я рассчитывал получить кредит, а заодно прощупать его как возможного компаньона. 
Мы встретились на следующий день в ресторане под названием «Волосы Вероники». Эрмах выглядел прекрасно и, казалось, был искренне рад встрече. Он взял на себя роль распорядителя, чему я был весьма обязан, заказал ужин и, не торопясь, обстоятельно, стал расспрашивать меня о житье. При этом он вел себя так, будто мы только вчера расстались, а главное — ничуть не удивился моему звонку. 
Я в полной мере оценил его деликатность и, отвечая на вопросы, одновременно обдумывал, как бы поудачней направить беседу в деловое русло. Вскоре Эрмах заметил мое полурассеянное состояние и выжидательно замолчал. 
Я не стал разыгрывать принятую в таких случаях партитуру обхаживания, а сразу сказал, что мне нужны деньги. Под расписку… под проценты… в общем, как угодно, лишь бы побыстрее. 
Эрмах тотчас смекнул, что дело непростое. За время знакомства мы ни разу не затрагивали финансовых вопросов, никогда не касались темы взаимных услуг. Более того, раньше в нашем кругу такая просьба выглядела бы, по крайней мере, неприлично. 
Но сейчас я не испытывал неловкости и даже наоборот, считал, что сам оказываю ему услугу. Наверное, выражение моего лица, голос, поведение отражали в тот момент всю глубину охвативших меня чувств. Возможно, на него подействовало еще что-то. Не знаю. Но в ответ не последовало немедленного отказа. А это уже следовало расценивать, как маленькую, но весьма существенную победу. 
— Зачем тебе деньги? — после некоторых раздумий спросил он, понимая, что речь идет о немалой сумме. 
Я изложил кое-какие детали, естественно, не касаясь главного. Но, даже узнав малую толику тех дел, которые я задумал, Эрмах был поражен. 
Не скрою, тогда я испытывал истинное наслаждение и в полном смысле упивался минутой триумфа. На его лице с выразительностью профессионального мима отразилась вся гамма чувств: от полной растерянности вначале до изумленного недоверия и далее к неподдельному вниманию. 
Я был предельно собран и ограничился лишь поверхностными высказываниями, не более. Но Эрмах без труда догадался о существовании готовой схемы преобразовательного комплекса и готовящихся экспериментов по усилению гравитационных волн. Надо отдать ему должное. Он не стал выпытывать моих секретов, а прямо заявил, что суммы, необходимой для постановки столь серьезных работ у него нет. Правда, заметив мою реакцию, он вызвался переговорить с одним влиятельным человеком и заручиться его поддержкой. 
Признаться, я не ожидал такого поворота. Мне почему-то казалось, что Эрмах клюнет на перспективу сотрудничества. Поскольку я понятия не имел, как вести себя дальше, то не возражал и только попросил охарактеризовать этого счастливчика-мецената, а лучше всего — свести с ним, как только представится возможность. 
Но Эрмах заявил, что в таких делах лучше не задавать лишних вопросов. Если понадобится, он согласен выступить в роли посредника, если нет — встреча состоится напрямую, без свидетелей. 
Оставалось только понадеяться на его слова, а значит, положиться на неизвестных лиц. Либо отказаться. Не знаю почему, но тогда мне показалось, что Эрмах был чем-то смущен и всячески старался это скрыть. Тем не менее я уловил перемену в его настроении… да и в своем тоже… 
Повторно договорились созвониться в субботу. Остаток вечера досиживали через силу. Каждый держал свое при себе. Было видно, что моя информация Эрмаха заинтересовала. Но в то же время что-то ему мешало, не давало заняться обсуждением столь интересующих нас вопросов. Я мог только догадываться, о чем он думал. Это уже был не тот человек, который всегда с одинаковой легкостью болтал о чем угодно. Он боялся меня отпугнуть — это было ясно, потому и не лез с расспросами. По логике вещей он должен был выпотрошить меня без остатка, втянуть в дискуссию и выговориться сам. Но Эрмах был сдержан. Он только подливал в бокал, беспрерывно курил и мял холеными пальцами накрахмаленную салфетку. 
Дальше я почувствовал, что совместное пребывание становится нам невмоготу. Что ни говори, а студенческие годы миновали, а с ними улетучились и бесшабашное веселье, и азартные споры до утра, и просто разговоры, казалось бы, ни о чем, но тем не менее всегда такие увлекательные, наполненные особым, жизнеутверждающим смыслом. Да, мы изменились, утратили былую непосредственность, а вместе с тем способность душевно расслабляться, дарить участие и разделять заботы других. 
Нет, я вовсе не укоряю Эрмаха. Он такой же неисправимый прагматик, как и я. У него тоже есть проблемы, и слушать мне о них неинтересно. Так зачем же тратить время?! 
Вчера я позвонил снова. Эрмах сообщил, что говорил обо мне. Человек, о котором шла речь, в ближайшее время явится сам. Больше ничего выяснить не удалось. Эрмах куда-то спешил (или делал вид, что спешит), поэтому вдаваться в подробности не стал и тотчас же распрощался. По правде говоря, я мало чего понял. И это выбило меня из колеи. Какой-то человек… Явится сам… И что потребует взамен?.. Как-то странно получается. С некоторых пор меня стало преследовать ощущение, будто вокруг нависла тонкая, но в то же время плотная, как ватное одеяло, паутина. Сегодня весь день одолевала мысль, будто за мной исподтишка следят. Я знаю — это нервы и результат переутомления. Но всё равно такие измышления не поднимают настроение. На душе муторно и пусто. Давно замечено: отдых не идет мне на пользу, а только расслабляет… 

12 марта  
Я не ошибся. За мной действительно наблюдают. Два типа целый день таскались за мной, пока я, следуя устоявшейся традиции, обходил букинистические магазинчики. 
Примерно раз в месяц я заходил сюда покопаться в старых журналах и книгах, полистать полуистлевшие, затертые до дыр страницы старинных фолиантов, окунуться в атмосферу прошлого с ее особым, неизъяснимым колоритом. Труды древних мыслителей тянули меня как магнитом. Именно у них, теперь уже истлевших в прах мудрецов, я искал объяснение такому феномену, как человеческая личность. Запахи плесени, прелой бумаги, пыли, чернил вызывали во мне чувство истинного благоговения перед памятью тех, чьи мысли были когда-то запечатлены в поблекших строчках и отождествлялись с давно канувшей в Лету неторопливой жизненной размеренностью, которая как нельзя лучше способствовала углубленному созерцанию себя в природе и природы в себе. Если книга или рукопись наводили меня на серьезные размышления, я покупал ее. Таким образом, у меня скопилось изрядное количество трудов по механике, антропологии, астрономии… и если не все они, то, по крайней мере, большинство способствовало моему духовному становлению, хотя на первый взгляд моя библиотека не имела к этой стороне жизни прямого отношения. 
Итак, еще с утра я заметил, что за мной по пятам следуют два неизвестных человека. А произошло это случайно. Перед тем как войти в магазинчик братьев Боквилей, я оглянулся и непроизвольно перехватил чересчур пристальный взгляд одного из двух молодых людей, которые неторопливо шествовали сзади. Сперва я не придал значения этому, казалось бы, ничего не значащему эпизоду и вспомнил о нем чуть позже, когда просматривал редкий сборник сонетов мало кому известных поэтов эпохи Возрождения. 
Подготовленный в какой-то мере, я подошел к окну и снова увидел их. Они стояли у тротуарного ограждения и о чем-то переговаривались. Вот тут-то и зародились первые подозрения. Понимая, что это могло оказаться игрой воображения, я приказал себе не думать о них и действительно вскоре обо всем забыл, наткнувшись на прекрасно оформленный двухтомник древнешиитского учения об основах исламской законности. Великолепная бумага, красочные иллюстрации в духе средневековых традиций, темно-коричневый, почти черный сафьян переплета говорили не только о научной, но и художественно-эстетической ценности этого достойного музейной витрины экспоната. 
С трудом оторвавшись от дорогой, не по моему карману книги, я вышел на улицу и отправился дальше по разработанному маршруту. Молодые люди пошли следом и несколько раз мелькнули в толпе шляпами. На этот раз подозрения почти переросли в уверенность. 
В следующем пункте я решил задержаться подольше. Хотелось лишний раз проверить себя, а заодно обдумать положение. Хозяйка хорошо меня знала, поэтому сразу предложила осмотреть полку с новыми поступлениями. 
Я подошел к стопке потрепанных книг и стал рассеянно перебирать их. Настроение было ужасное. Вид старинного письма с витиеватой вязью строк не приносил радости, всегда охватывавшей меня, когда среди книжного хлама попадались по-настоящему интересные издания. Даже основное творение Пьера Гассенди[8] , давно ставшее библиографической редкостью и неизвестно как попавшее на стеллажи мадам Роддингс, не смогло на этот раз рассеять тягостных дум. 
Отложив книгу, я попросил вдову упаковать ее и отослать ко мне на дом. После этого вышел на улицу и оглянулся. Так и есть! Те же парни стояли на противоположном углу перекрестка и от нечего делать разглядывали прохожих. При моем появлении они отвернулись и принялись изучать прибитую к одному из выстроившихся в ряд тополей доску с объявлениями. 
Я побывал еще в нескольких местах и всюду чувствовал за собой «хвост». Приятный ритуал превратился в пытку, в какую-то дурацкую, бессмысленную игру. 
Возвратившись домой, я еще какое-то время наблюдал из окна за этими бог весть откуда взявшимися аргусами[9] . Сперва они бесцельно прогуливались по бульвару, а потом устроились на скамейке, неподалеку от детской площадки. Примерно через час они исчезли и больше на глаза не попадались. 
«Неужто это работа Эрмаха?» — сверлила меня одна и та же мысль. Кем же он тогда является и кого представляет? Нет, надо запретить себе об этом думать. У меня нет оснований ему не доверять. Просто я оторвался от реальной жизни и слишком болезненно всё воспринимаю… А может, меня действительно проверяли? Если так, то чем это мне грозит? Да вроде бы ничем. Всё, что существует на данном этапе, бесплотно и неосязаемо. Наиболее ценная информация хранится в голове, а без нее вряд ли кто сумеет подобрать ключи к чертежам. Правда, многое изложено и здесь, но о существовании этой тетради никто не знает. Да и вряд ли она кого заинтересует. Впрочем, ее можно уничтожить. Тогда я вообще стал бы неуязвимым. Но как ни странно, я привык к дневнику. И только в общении с ним, да еще с Эльзой, нахожу успокоение, черпаю силы. Здесь я могу позволить открытую полемику с самим собой, проверить во времени справедливость тех или иных концепций, а это убеждает в необходимости и впредь поверять бумаге то, что накапливается, оседает в памяти. 
Но дополнительная осторожность не помешает. В конце концов Эрмах мог проболтаться и тем самым привлечь внимание неких заинтересованных лиц. Завтра попытаюсь проверить свои выводы, и тогда станет ясно, прав я или нет. 

19 марта  
В последние дни произошло столько событий, что голова идет кругом. Воистину нельзя предугадать — где найдешь, где потеряешь! В связи с тем, что происходит, могу подтвердить старую истину — человек не более как щепка, которую то выносит на гребень волны, то низвергает в захватывающую дух пучину. 
Не так давно я мог только мечтать о тех возможностях, что открылись вот так и сразу. Ликование переполняет иссохшую в томительном ожидании душу, высвобождает закостенелый мозг и надорванное внутренними запретами тело от цепенящей летаргии не столь далеких, но ушедших безвозвратно дней. Сам удивляюсь, с какой легкостью и быстротой забываются, уходят в прошлое минуты отчаяния. Как незаметно стираются острые, режущие по живому грани всеподавляющей зависимости, казалось бы, всесильного, неподвластного корыстолюбию интеллекта от обычного денежного мешка, от тупой прихоти невежд и притязаний жалких дилетантов. Как скоро забываются уколы уязвленного самолюбия, вызванные тем, что распределение меры общественного достояния зачастую не соответствует принципу долевого участия каждого… 
О-о! Когда-нибудь я вернусь к этой теме. Всё, что довелось когда-то испытать: и унижение, и непонимание, и горечь тяжкой утраты, — всё будет восстановлено, переосмыслено. И тогда… 
Но попробую очиститься от окалины недомыслия и вернусь к тому, ради чего открыл эту тетрадь. На следующий день после того, как была обнаружена слежка, я возвращался от Мориса Сгиварски. На этот раз всё было спокойно. Никаких признаков наблюдения я не обнаружил. Возникшие накануне подозрения утратили былую убедительность. 
Неожиданно у подъезда меня окликнули: 
— Господин Адамс? 
Я оглянулся и увидел на скамейке рядом с песочницей человека лет сорока, а может больше, хорошо и со вкусом одетого, с приветливым, как мне сразу показалось, лицом, которое ничуть не портили несколько глубоко залегших морщин. 
— Да, — как можно более безразличным голосом ответил я, смекнув, что вопрос задан неспроста. — Чем могу быть полезен? 
Человек встал и, не торопясь, направился в мою сторону. Пока он подходил, я успел с точностью фотоаппарата запечатлеть в памяти плотную коренастую фигуру с короткой шеей, на которой посажена большая круглая голова. В облике незнакомца чувствовалась легкая, не лишенная изящества небрежность, что в сочетании с уверенной жестикуляцией и твердой походкой выдавало в нем выходца из довольно высоких кругов. 
— Рад вас видеть, господин Адамс! — Он улыбнулся и протянул ухоженную руку. — Позвольте представиться. Сеньор Агуарто. Бизнесмен. 
Я коротко ответил на приветствие и выжидательно замолчал. 
— Признайтесь, господин Адамс, вы давно ожидаете моего появления. И наверняка подготовились к нему. Не так ли? — В его голосе прозвучала слегка отчеркнутая ирония опытного, знающего себе цену дипломата. И, о чудо! Лед между нами растаял. 
— Не скрою, у меня действительно намечена одна встреча, хотя я понятия не имею где, а главное, когда она должна состояться, — ответил я, даже не успев сообразить, что уже и сам вовсю улыбаюсь. 
— Можете не сомневаться. Я и есть тот человек. Поэтому не будем терять время. Давайте-ка лучше присядем и обсудим наши дела. — Он повернулся и, не дожидаясь ответа, направился к скамейке. 
Я подошел, и мы сели. Агуарто оперся локтями о спинку, закинул ногу на ногу и, ни на секунду не переставая улыбаться, сказал: 
— Ваше положение мне известно. Насколько я понимаю, вы нуждаетесь в некоторой сумме, требуемой для завершения опытов… — Тут он остановился, как бы сомневаясь в необходимости развития темы. Потом прижал руки к груди и проникновенным тоном продолжил: — Поймите меня правильно. Я далек от мысли проникать в чужие секреты, тем более если речь идет о престижных научных разработках. Свое дело я вижу лишь в том, чтобы с наибольшей выгодой вкладывать деньги, следить за биржей и предугадывать спрос. Ну и, конечно же, я придерживаюсь правила не ввязываться в предприятие, если оно сулит убытки. Отсюда, само собой, напрашивается вывод — перед тем как перейти к финансовой стороне вопроса, я должен убедиться в перспективности ваших работ. 
От этих слов, вернее от вызванного ими возбуждения, у меня перехватило дыхание и вспотели ладони. Черт побери, это надо же! Человек стоит на пороге выдающегося открытия и даже не подозревает о том. Да-а! Если бы мой новоиспеченный кредитор знал, какие возможности откроются перед тем, кто станет обладателем гразера!.. Только вот как это объяснить, а главное, сумеет ли он понять суть и по достоинству оценить ее?.. 
— А разве господин Эрмах вам не рассказывал? — вместо ответа спросил я, несколько удивленный и даже раздосадованный его неосведомленностью. Мне почему-то казалось, что Эрмах обязательно напустит тумана и представит то, что ему стало известно, в сенсационном, интригующем свете. 
— Эрмах? — У Агуарто на какое-то мгновение вздернулась к виску бровь. — Ах да… Эрмах… Ну конечно же, рассказывал. Только не совсем определенно. Так, в общих чертах… — Он вздохнул, и мне показалось, что напоследок в его голосе прозвучали извинительные нотки. 
— Так вы хотите знать, в чем смысл моей работы и каковы ее ожидаемые результаты? — спросил я, делая особый нажим на последнее слово, и тут же представил, как бы вытянулось лицо моего собеседника, узнай он о конечных целях намечаемых экспериментов. 
— Да. Хотелось бы. Если вы, конечно, не возражаете… И при условии, что ваши планы не составляют тайны… 
Корректность Агуарто была просто восхитительна и поэтому требовала вознаграждения. И меня будто прорвало. Видно, много чего накопилось за годы одиночества. Потребность полноценного общения давно вынашивалась, зрела, но задавленная волевым усилием, до поры до времени о себе не заявляла. Я не заметил, как начал говорить… сначала сбивчиво, бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую, мучаясь от того, что не нахожу слов — тех, единственных, которые могли бы передать мое состояние, оттенки чувств, переживаний. Но постепенно я успокаивался. Рассказ мой мало-помалу переходил в направленное, предначертанное текущими обстоятельствами русло; фразы становились всё более насыщенными и емкими. Примерно около получаса я рассказывал о своих планах и тут же, на песке, закреплял ивовым прутиком их смысл поясняющими рисунками и формулами. 
До сих пор не могу понять, зачем я это делал. Может, потому, что Агуарто сразу мне понравился, или оттого, что он не физик, не специалист, а значит, не соперник, способный выкрасть высказанные невзначай идеи… А может, потому, что мне так нужны деньги?! Да-да, те самые безгранично ненавистные мне деньги, без которых даже гениальные замыслы зачастую превращаются в пустой набор цифр и никому не нужных слов… 
Агуарто оказался на редкость внимательным слушателем. За время моих излияний он ни разу не вмешался, не нарушил многократно возникавших пауз, когда я подыскивал наиболее точные и доходчивые выражения. По-видимому, он не ожидал на первых порах такой откровенности, хотя реакции своей не выдавал. Его молчание еще больше распаляло меня, заставляло выискивать еще более красочные сравнения. Не скрою, при этом я не мог не испытывать чувства некоторого превосходства, снисходительности взрослого по отношению к ребенку, но вместе с тем прекрасно понимал, что только строгая логика в сочетании с перспективой немалой выгоды способны принести успех. Этот осторожный и, несомненно, искушенный в делах предприниматель должен быть уверен, что его деньги не пропадут, и я просто обязан был его убедить. 
Выслушав мою страстную исповедь, Агуарто какое-то время молчал, морщил выпуклый лоб и в раздумье жевал губами. Возможно, он что-то прикидывал, вычислял. А может, уже ворочал в уме суммами, исчисляемыми цифрами с множеством нулей. Как знать… Определенно я ничего не могу сказать, так как блуждающая улыбка стирала с обращенного в профиль лица все проблески чувств, сбивала с толку, не давала возможности проследить за ходом его мыслей. Наконец, он повернулся ко мне, прижмурил один глаз, потом второй и вкрадчиво спросил: 
— А кроме нас двоих, знает ли еще кто об этом устройстве? — И тут же, не давая мне возможности сказать, добавил: — Прошу и далее быть со мной откровенным, поскольку для меня, как бизнесмена, этот вопрос имеет первостепенное значение. 
— Нет! — не раздумывая, ответил я. — Ни одна душа на свете! Только с Эрмахом я поделился кое-какими соображениями. Но он знает ровно столько, чтобы не знать ничего. Сама по себе высказанная идея — это не более как дым, пустой набор звуков. В детали, а тем более расчеты, он не посвящен и даже догадываться не может о том, чем я располагаю. 
— Это хорошо, господин Адамс, — сказал он и как-то странно засмеялся. — Вы даже представить себе не можете, насколько это хорошо! 
Неуловимым движением руки Агуарто извлек из кармана темно-синего, с серебристой искоркой пиджака чековую книжку, черкнул в ней что-то и в следующий момент с видом фокусника вручил мне чек. 
— Держите. Это аванс. Ровно половина установленной вами суммы. Остальное получите в процессе подготовки. Устраивает? 
Я еще не верил, что наконец-то сбылось, свершилось главное. Я снова могу работать. Отныне голова моя свободна от поисков обходных путей, от бессмысленных, изматывающих маневров. Теперь я волен осуществлять свой план как захочу, не ограничивая себя расходами и выбором средств… 
— Но я ставлю перед вами условие. И его надо соблюдать… — Глаза Агуарто взялись холодком, улыбку как стерло, а в голосе прозвучали металлические нотки, что свойственно людям властолюбивым, привыкшим к беспрекословному подчинению себе. — Никто не должен знать о нашей встрече. Не хотелось бы заниматься изложением прописных истин, но я все-таки напомню о некоторых из них. Прежде всего — никаких разговоров на интересующую нас тему. Не ввязывайтесь ни в какие обсуждения и споры, кто бы ни являлся их инициатором. 
— Можете не сомневаться, сеньор Агуарто! — поспешил заверить я. — Круг моего общения и без того ограничен. Только вот… — Тут я вспомнил о недавних преследователях, и переполнявшая меня радость мгновенно улетучилась. Пришло отрезвление, а с ним возвратилась способность здраво рассуждать. Как быть? Рассказать или на этот раз умолчать, дабы не оказаться в глазах Агуарто полоумным неврастеником? 
Похоже, он уловил мои колебания, потому как снова улыбнулся и благожелательным тоном сказал: 
— Говорите, не стесняйтесь. Ваши сомнения, в особенности если они касаются существа затронутых вопросов, лучше разрешить сейчас, пока не наступило время действий и пока можно что-либо исправить или предотвратить. 
Не знаю почему, но влияние этого в сущности чужого мне человека оказалось так велико, что я безотчетно, с первых же минут стал ему безгранично доверять. Поддавшись новому приливу откровения, я поведал о том, как заметил за собой слежку, описал внешний вид незнакомцев, не забыв при этом воспроизвести в деталях маршрут следования. 
Агуарто нахмурился. Это известие явилось для него полнейшей неожиданностью. Молчание затягивалось. Он был неподвижен, и только кадык его беспрерывно двигался под светлой, стянутой узким галстуком рубашкой. 
— Вряд ли это так серьезно, — сказал он, собравшись наконец с мыслями. — Скорей всего, случайность. Но возможно и другое. Что-то в вашем облике привлекло внимание любителей наживы. Вот они и решили при случае проверить содержимое ваших карманов. Иного объяснения я не вижу. Да и вряд ли оно может быть. 
Как ни странно, но его слова и уверенный тон успокоили меня и вернули в доброе расположение духа. Я был безмерно благодарен Агуарто за то, что он сумел избавить меня от гнета подозрений. Без достаточных оснований, без подкрепления фактами они только давили, вводили в недоумение и никоим образом не могли быть развеяны или стать доказуемой непреложностью. 
Заметив мое смущение, Агуарто сказал: 
— Держите меня и дальше в курсе… если, конечно, посчитаете нужным. 
Да, он всячески давал понять, что расценивает нашу встречу не как нечаянное, мимолетное знакомство, а как основу для серьезного сотрудничества. И самое удивительное — я ничуть не сопротивлялся его воздействию, не пытался что-то изменить или повернуть в свою сторону. Обычно я быстро определял, с кем имею дело, безошибочно чувствовал в людях искусственность, фальшь, а в особенности склонность к суесловию и надувательству. У Агуарто ничего такого не было. Его обаяние окончательно растопило лед моего недоверия, и мы еще не меньше часа болтали о всякой всячине, оставив тему предстоящей работы. 
Прощаясь, он очень сожалел, что не располагает временем для более обстоятельной беседы, и оставил номер телефона, по которому его можно отыскать. Договорившись встретиться через неделю, мы разошлись и, судя по всему, оба остались довольны исходом встречи. 
Снедаемый нетерпением, я тут же засел за чертежи и попутно составил перечень необходимого оснащения. Список получился внушительный, и я подумал, что для начала его не мешало бы согласовать с Агуарто. Я позвонил на день раньше, и сегодня после обеда мы встретились вновь. 
Как и в прошлый раз, Агуарто был безукоризненно любезен и элегантен, как витринный манекен. У недостроенного павильона в глубине парка, где он ждал в назначенный час, никого не было, и мы могли разговаривать, не опасаясь чужих ушей. 
Агуарто ознакомился со списком, уточнил кое-что для себя, а затем совершенно неожиданно предложил перенести работы в отдельную, специально подготовленную лабораторию. 
О таком я мог только мечтать. Стесненность домашней обстановки, отсутствие элементарных благ, не говоря о необходимом для монтажа оборудовании, уже не раз доводили меня до отчаяния. Но с этим приходилось мириться. И вот, нá тебе!.. Агуарто предлагает, можно сказать, идеальные условия. На деле предлагает, не на словах. Даже не зная толком принципа действия еще не существующего гравитационного преобразователя, не представляя и малой доли тех эффектов, которые еще предстоит открыть. С чего бы это?.. Как бизнесмен, он должен быть предельно осторожным, иначе давно бы вылетел в трубу. А вдруг знает? Знает, но не говорит? Тогда, опять же спрашивается, почему? Что его заставляет вести себя так?.. Нет, наверное, он все-таки смотрит на гразер, как на источник баснословной прибыли и наверняка уже всё рассчитал. А поскольку там, где пахнет деньгами, деловые люди проявляют дьявольскую сообразительность, то он снял или даже купил (какое мне до этого дело) подходящую лабораторию и теперь предлагает ее мне. Стоит ли отказываться?.. Правда, кое-какие опасения оставались. Что-то удерживало меня от шага, сделав который, я могу потерять самое ценное — независимость. Эти предприниматели — как пауки. Так присосутся, что не выпутаешься. 
Похоже, Агуарто прочитал мои мысли, потому как терпеливо и ненавязчиво стал объяснять преимущества лабораторных условий. Надо признаться, у этого человека самой природой заложен дар убеждения. Каждое его слово било в цель, точь-в-точь отвечая моим тайным замыслам. При этом он всячески пытался подчеркнуть, что ни одна душа в мире не станет мне мешать или, упаси бог, посягать на право первенства. Полная свобода действий, прекрасная возможность для самовыражения, гарантия личной безопасности и, конечно же, незамедлительное исполнение всех моих указаний — вот далеко не полный перечень доводов, устоять перед которыми было невозможно. 
Окончательно всё решило известие, что для работы мне предлагается уединенное место на морском побережье в южной части Континента, где в перерывах можно отдохнуть и набраться сил. Откровенно говоря, я с удовольствием оставил бы свою конуру, сменил обстановку, пожил среди людей. Но раньше я никому бы в этом не признался… даже самому себе. И только лишь потому, что не видел выхода. Но теперь… Как знать, может, давняя, неотступно преследовавшая меня ностальгия по прошлому на этот раз отступит, и болезнь удастся излечить?.. В общем, я согласился. Агуарто с видимым облегчением вздохнул и взялся в недельный срок уладить связанные с переездом дела. К тому времени я должен быть готов. Предстоит немало возни со сборами, так как большая часть снаряжения по-прежнему находится в пещере Рио де Плато. 

21 марта  
Поздно вечером вернулся домой и сразу позвонил Агуарто. Договорились встретиться через день на том же месте. Он сообщил, что тоже не терял время и подготовил для меня сюрприз. Интересно, что бы это значило?.. 
На этот раз поездка в горы оказалась очень тяжелой. Надо отоспаться и прийти в себя. Дома страшный кавардак. Постель стелить не буду. Лягу так… В глазах Эльзы читаю неодобрение. Прости, родная! В последние дни я совсем не думаю о тебе. Нет ни минуты, чтобы побыть наедине с твоим милым образом и как прежде погрустить о прошлом. 
Страшно устал, а на тяжелую голову и думать не хочется… 

23 марта  
Мой компаньон развил бурную деятельность. Я всё больше доверяю ему. Он по-прежнему предельно точен, аккуратен и до невозможности предупредителен. При встрече первым делом поинтересовался моим самочувствием и только потом попросил рассказать со всеми подробностями, как я провел эти дни. Отчет занял около часа. Кое-что вспоминалось с трудом, а некоторые, даже не столь отдаленные фрагменты, вообще не удалось вспомнить. 
Агуарто не стал заострять внимание на таких пустяках и сказал, что ничего страшного в этом нет. Просто у меня отсутствуют навыки последовательного регенеративного анализа, и тут же пояснил, что есть люди, которые даже по прошествии многих лет воспроизводят с точностью каждый день своей жизни. 
Коснулись и темы возможного надзора. Правда, здесь всё чисто… За эти дни я неоднократно проверялся и убедился, что «хвоста» нет. Выходит, Агуарто был прав, а я, к стыду, оказался жертвой собственного воображения и неуемной фантазии. Попробовал перевести всё в шутку. Кажется, получилось. А там кто знает… 
Далее Агуарто сказал, что должен представить меня одному влиятельному лицу, от которого многое будет зависеть как сейчас, так и в будущем. При этом добавил, что уже подготовил почву, кое с кем переговорил, посоветовался, словом, пробудил интерес, как он выразился, к примечательной и своеобразной личности, сумевшей самостоятельно и за короткий срок добиться серьезных сдвигов в разработке одной достаточно оригинальной идеи. Это и есть тот самый сюрприз, о котором он говорил. С этим человеком надо встретиться, произвести на него как можно более благоприятное впечатление и рассказать о содержании своей программы. 
Сначала я возмутился. В довольно резкой форме я заявил, что он слишком много себе позволяет, распоряжается чужими идеями, как своими собственными, и нисколько не считается с автором. 
Теперь-то я сожалею о том, что произошло. Надо было все-таки сдержаться, чуточку подождать. Но, как бы там ни было, а неприятный разговор состоялся. И здесь Агуарто вновь оказался на высоте. Он спокойно выслушал поток язвительных упреков и, ничем не выдавая реакции, выразительно постучал по стеклу циферблата. 
— Время, господин Адамс, — сказал он. — В нашем распоряжении полчаса. Это не так много, но вполне достаточно, чтобы настроиться. Подумайте, как себя вести и о чем говорить. Повторяю, от этой встречи зависит многое. 
Мне ничего не оставалось, как прикусить язык и подчиниться, хотя, не скрою, многое в действиях Агуарто было неясным. 
Черный кадиллак, своего рода знак устойчивого благополучия, стоял припаркованный в тесной щели среди громад небоскребов. Даже снаружи было заметно, что отделка салона не уступает внешнему виду. Я сел на переднее сиденье, и вскоре мы влились в поток автомобилей, заполнивших улицы в разгар часа пик. 
Агуарто уверенно выбирал дорогу, ловко лавировал между рядами движения и, казалось, был целиком поглощен этим занятием. Я поудобней расположился на упруго податливом, обтекающем тело кресле, откуда рассеянно следил за мелькающими с обеих сторон машинами и старался ни о чем не думать. 
После многочисленных поворотов и остановок на перекрестках мы наконец вырвались на главную магистраль и помчались в направлении центра. 
Успокоенный мерным покачиванием, я закрыл глаза и, следуя наказу, стал готовиться к предстоящему визиту. Скорость ничуть не ощущалась. Только шорох шин и едва слышный шум отлаженного мотора выдавали движение. Неужели и я вот так… когда-то?! Но какой же длинный путь предстоит еще пройти! Как много пережить! Да и возможно ли такое? Кто я такой? Один из многих без роду без племени. Обездоленный идеалист, выступающий в роли несостоявшегося гения… букашка, которую ничего не стоит раздавить, стереть в порошок, не оставив ни следов, ни памяти. Не отшибут ли мне бока, а то и голову, за то, что осмелился приподняться, высунуться из безликой толпы в отчаянной погоне за призраком удачи? Не отшвырнут ли в сторону, как отработанный шлак после того, как выдавят все соки?.. 
Так или примерно так я размышлял, взвешивал все за и против, пытался разобраться в сонмище готовых стать неуправляемыми событий. Что будет со мной через сутки… месяц… год?.. 
Мягкий толчок вернул меня к действительности. 
— Вот и добрались, — сказал Агуарто, после чего заглушил двигатель. 
Затененный домами двор был похож на высокую клетку, только вместо крыши наверху светлело небо с полосками прозрачных облаков. Позади чернел зев старинной арки, украшенной по краям водосточными трубами. Литые чугунные ворота, распахнутые во весь створ, скорей напоминали антикварный экспонат, чем деталь современной архитектуры. 
Место было совершенно не знакомым, но я был уверен, что мы находимся в районе деловых кварталов. Судя по всему, машина подъехала к запасному выходу одного из четырех построенных квадратом зданий. 
Пока я не без любопытства осматривался, Агуарто подошел к обитой железом двери, открыл замок и пригласил меня войти. В тесном сумрачном подъезде было тихо и сыро, как на дне глубокого колодца. Между высокими лестничными пролетами пробивался слабый электрический свет, и его хватало лишь на то, чтобы различить контуры покрытых слежавшейся пылью ступеней и отгороженный сеткой ствол грузового лифта. 
Не проронив ни слова, Агуарто зашагал наверх, да так быстро, что я с трудом поспевал за ним. На шестом или седьмом этаже я стал задыхаться, а после и вовсе сбился со счета. «Какого черта меня затащили в эту дыру? — на все лады повторял я себе, чувствуя, как липнущие к ступеням подошвы стремительно наливаются свинцом. — Неужто нельзя было войти так, как это делают нормальные люди? О каких серьезных делах можно вести речь, если я буду выглядеть, как загнанная лошадь, да еще весь в пыли и паутине?..» 
Но вот подъем преодолен. С минуту я стоял, придерживаясь за стену, и никак не мог отдышаться. В то же время Агуарто выглядел так, словно ничуть не устал. Я с завистью смотрел на него и отчетливо понимал, что надо самым решительным образом менять свой быт, больше двигаться, заняться спортом и восстановить былую форму. Какие мои годы!.. Я еще хорошо помнил пружинящую легкость тела и силу натренированных мышц. Прожита всего половина жизни. Я еще не стар, хотя порой чувствую, что сдаю, потому как извожу себя до крайности… 
Снова щелкнул замок, и мы проскользнули в длинный, чисто прибранный коридор какого-то солидного учреждения. О том свидетельствовали дорогая отделка стен под красное дерево, шикарная ковровая дорожка, устилавшая залитый глянцем паркет, и фигурно изогнутые керамические урны у массивных дверей с трехзначными цифрами. 
— Следуйте за мной и ни о чем не спрашивайте, — бросил Агуарто и, не оглядываясь, зашагал вперед. Мне ничего не оставалось, как повиноваться. В конце коридора он остановился, пригладил волосы и придирчиво оглядел свой костюм, который, как я с удивлением заметил, совершенно не пачкался и не мялся. 
Передо мной стоял другой человек. От его былой самоуверенности, основанной, как я полагал, на чувстве безграничного превосходства над остальными, не осталось и следа. На холеном лице появилось выражение почтительности, переходящей в откровенное благоговение. Еще не зная, что последует дальше, я вдруг заметил, как его состояние передается и мне. 
Он толкнул угловую дверь, и мы оказались в светлом просторном холле, судя по всему приемной. За столом, прямо перед нами, в окружении кипы бумаг восседал короткостриженый блондин с фигурой тяжелоатлета и что-то вычислял на калькуляторе. 
— Патрон у себя? — вместо приветствия спросил Агуарто. 
Верзила молча кивнул и снова уткнулся в бумаги. Я проследовал за своим сопровождающим, мимоходом бросив взгляд в огромное, во всю стену окно. «Четырнадцатый или пятнадцатый этаж…» — обозначилась мысль при виде открывшейся с высоты панорамы. Ноги еще побаливали в икрах. Пытаясь ступать как можно тверже, я постарался принять бодрый вид, с тем чтобы никто не мог усомниться в моей самостоятельности. Спина Агуарто, как стрелка компаса, указывала направление. Она же красноречиво отражала и направленность его мыслей. В походке моего покровителя появилась кошачья вкрадчивость, шаги замедлились. Мне даже показалось, что остаток пути он проделал на цыпочках, так, чтобы как можно меньше шуметь. 
Вот спина дрогнула и застыла в полупоклоне. Я отступил чуть в сторону и увидел, что нахожусь в громадном кабинете, обставленном с нескрываемой роскошью. С лепного узорчатого потолка свисала хрустальная люстра, сверкающая позолотой витых светильников, исполненных в манере средневековых канделябров. Угловые пилястры, обозначенные в виде античных скульптур, выглядели как живые, впечатляя рельефностью форм и линий. По бокам размещалась двойная мебельная стенка, украшенная росписью с цветистыми вензелями на фоне полировки. На застекленных стеллажах располагались тома дорогих изданий с неразличимыми издали названиями. Часть стены напротив входа была отделана плитками яшмы, в пейзажный рисунок которых вплетались инкрустации из нежно-розового с пурпурными прожилками родонита и вставки из вспыхивающего синими искрами, похоже, «лунного камня» — лабрадорита. В центре этого великолепия стояло строгое прямое кресло, больше походившее на царский трон, а от него тянулся длинный, как беговая дорожка, стол. Обстановку дополняли: персидский ковер во весь пол; тяжелые бархатные шторы под цвет мебели, волнами спадавшие с каждого из трех окон; ряды стульев, составленных впритык к столу; несколько легких кресел у журнального столика и цветочная ваза с россыпью алых гвоздик. 
Подавленный величественным интерьером, я не сразу разглядел хозяина этих чертогов. Слева, в затемненном углу, играл цветными переливами экран утопленного в нишу телевизора, и негромкий голос диктора комментировал какое-то событие. 
При нашем появлении от кресла у экрана отделился невысокий сухощавый человек лет пятидесяти, погасил пультом изображение и впился в меня колючим немигающим взглядом. Признаюсь, я сразу ощутил гипнотическую силу черных, проникающих в самую глубь души глаз и в ответ напряг волю, думая лишь о том, как бы выдержать их воздействие, не спасовать. 
Наш безмолвный поединок длился где-то с полминуты. Агуарто закаменел рядом и, уставившись в ковер, тоже молчал. Но вот что-то дрогнуло в твердом, будто высеченном из камня лице, расправились брови и на губах, прикрытых аккуратной щеточкой усов, мелькнуло некое подобие улыбки. 
— Что же вы остановились, господа? Проходите, располагайтесь, — сказал он хорошо поставленным голосом и указал на кресла. — Если не ошибаюсь, господин Адамс?! — Он снова полоснул меня пронизывающим взглядом. — Оч-ч-ень приятно! Мне рассказывали о вас. Надо же такому случиться… Оказывается, вы работаете над темой, которая могла бы нас заинтересовать. 
Мы вместе подошли и сели. 
— Можете называть меня сеньор Эрестелли, — сказал он, будто одарил. — А пригласил я вас, господин Адамс, для того, чтобы лично убедиться в достоверности открывшихся фактов. — Он положил пульт рядом с цветами и щелкнул пальцами в сторону моего спутника. 
— Сьен, будь любезен, поухаживай за нами. Надеюсь, ты не очень гнал и наш гость не испытывал в дороге неудобств? 
— О чем речь, патрон! — Агуарто встал и уверенно направился к полкам с книгами. 
Не успел я и глазом моргнуть, как один из стеллажей отъехал в сторону и на его месте открылась ниша встроенного в стенной проем бара. 
— Думаю, глоток хорошего виски не помешает беседе, — перехватив мой взгляд, сказал Эрестелли и добавил: — Пока Сьен занят приготовлениями, я хотел бы ознакомиться с вашим проектом… 
Напрасно Агуарто говорил, что у меня не развито чувство регенеративного анализа. Напротив, я довольно легко запоминаю то, что представляется мне интересным. По крайней мере, состоявшийся разговор — прямое тому подтверждение. Я с абсолютной точностью запомнил подробности той встречи, вплоть до отдельных вставок и междометий. Я верю этому дневнику, моему единственному другу, на молчание которого можно положиться. И поэтому ничуть не боюсь проговориться. Эти записи никогда не попадут в чужие руки. Скорее я умру, чем позволю кому-то заглянуть сюда или воспользоваться приведенными здесь вычислениями… 
Итак, что же последовало дальше?.. Я вкратце изложил принцип действия преобразователя. При этом старался не вдаваться в подробности, дабы не вскружить голову безмолвно внимавшему «патрону». 
В конце Эрестелли спросил: 
— А как вы представляете себе практическое использование гразера? Реально ли с учетом существующих возможностей сдержать натиск гравитационных волн, и не вызовет ли попытка их сосредоточения трагических последствий? 
— Хотелось бы верить, что предлагаемый эксперимент не будет представлять угрозы. Речь все-таки идет о слабых взаимодействиях. В масштабах испытаний они характеризуются исчезающе малыми значениями. Но… 
Я решил быть предельно откровенным. Сомнения были и, несмотря ни на что, избавиться от них не удалось. Иногда они так одолевали, что сама идея начинала казаться несбыточной мечтой или, наоборот, приобретала обличье чудовищного спрута, пожирающего своего же создателя. 
— Но нет никакой гарантии, что всё удастся учесть, — добавил я после секундной заминки. 
— И что тогда? 
— Трудно сказать. Волн вообще может не оказаться… или их опять не удастся поймать. Как вы знаете, даже самые перспективные разработки не всегда приводят к желаемым результатам. 
— И это всё? 
— В принципе, возможны нарушения в работе прибора, а это, в свою очередь, может исказить выходные характеристики. 
— Например? 
— Ну, знаете ли… — Я растерялся от магнетического взгляда и настойчивости, с какой от меня требовали определенности. Сам я старался не думать на эту тему, считая ее второстепенной и даже ненужной. Раньше она представлялась мне как нечто далекое и отвлеченное, поскольку не содержала реальной основы для продвижения вперед. 
Тем временем Агуарто принес пузатую черного стекла бутылку шотландского виски, наполнил рюмки и, устроившись на прежнем месте, ждал окончания нашего диалога. 
— За знакомство! — уловив мое замешательство, сказал Эрестелли и поднял рюмку. 
Я старался изо всех сил подавить в себе волнение и решил во что бы то ни стало сохранить ясность ума. 
— Благодарю, сеньор, но с утра я не пью. 
— Похвально. — Против всех ожиданий, глаза Эрестелли одобрительно мигнули. — Я тоже придерживаюсь этого правила и посему с удовольствием к вам присоединяюсь. — Он пригладил усы и повернулся к притихшему Агуарто. — А ты, Сьен, можешь не смотреть на нас. Угощайся. 
Агуарто блаженно вытянулся и опрокинул в себя порцию янтарной жидкости. Вообще-то, как я заметил, в обществе Эрестелли он стал другим — необычайно сдержанным и молчаливым. 
— Итак, вы говорили о последствиях в том случае, если прибор откажется повиноваться, — вновь насел на меня Эрестелли. — В чем они могут выражаться и в каких масштабах должны себя проявлять? 
Трудно было догадаться, о чем он тогда думал. Но я не мог не отдать ему должное за ту проницательность, с какой он, даже не будучи специалистом, нащупал самое уязвимое место в моих построениях, тот провал, о котором я вообще не хотел упоминать. Но отступать было некуда. Да и зачем? Раз уж так вышло — пусть знает всё. 
— Хорошо. Попробую объяснить и это. Но мои слова могут показаться настолько неправдоподобными, что поставят под удар успех всего предприятия, а я рискую превратиться в шарлатана, собравшегося поживиться за чужой счет. 
— Ничего, господин Адамс. Не берите лишнего. Мы не такие простаки, чтобы сорить деньгами. Да и сами кое-что смыслим… 
— Конечно, какие могут быть сомнения. Но, переступив грань привычного, я опять же рискую потерять ваше доверие, а вместе с тем и поддержку. 
— Этого вы тоже можете не бояться. Мы как раз относимся к той категории людей, кого трудно чем-то удивить… — При этих словах Агуарто шевельнулся и одобрительно хмыкнул. Эрестелли вдавил его взглядом в кресло, и тот затих. — Так вот, — снова он обратился ко мне, — уже сам факт вашего пребывания здесь говорит о многом. Всё, что вы посчитаете нужным сообщить, будь то сейчас или в будущем, безусловно, будет воспринято с должным вниманием как нечто само собой разумеющееся, не требующее дополнительных доказательств или проверок. То, что вызывает сомнения и лежит за пределами доступного, вы назовете сами, и этого будет достаточно. Мы полностью доверяем вам и не видим оснований для пересмотра уже сложившегося мнения. 
Странно было это слышать. Казалось, будто меня давно разложили на составные части, изучили, рассчитали наперед и теперь только проверяют, как модель на испытаниях. 
И тогда я начал так: 
— Никогда еще в мировой практике никто не пытался влиять искусственным путем на поле тяготения. Любое мало-мальски значимое изменение гравитационного потенциала вызывает деформации окружающего пространства, изменяет ход времени. Те гравитационные аномалии, которые формируются естественным путем, слишком малы, чтобы вызвать заметные искажения поля, и имеют скорей теоретическое значение. Другое дело — искусственное, причем резкое возмущение силовой составляющей. Всплеск волн способен как угодно изменить гравитационные силы. В крайнем случае, кривизна пространства может достичь предельной величины, а это значит, что система, в пределах которой произошли изменения, самозамкнется, перейдет в автономный режим со своим, свойственным исключительно для нее отсчетом времени. Иными словами, такая система выпадет из наблюдаемой нами материальной совокупности, исчезнет, перестанет существовать, и никакими известными современной науке способами ее не удастся обнаружить. Как это произойдет и что будет далее с обособившейся частью пространства, для меня, например, полнейшая загадка. Не берусь также предсказывать и скорость течения времени в ней по сравнению, скажем, с земным. Известно, что абсолютного времени нет, так же, как нет абсолютного движения или какой другой меры отсчета. Всё в мире познается исключительно путем сравнения одних произвольно выбранных эталонов с другими, и только мера их отличия лежит в основе наших знаний о законах природы. Так вот, в одних случаях время может быть многократно ускорено, в других же — замедлено. Скажем, секунда, отмеренная по земным часам, может быть эквивалентна любому интервалу времени по часам отделившегося Мира: суткам, столетию, миллиарду лет и так вплоть до бесконечности. Те же сопоставления могут быть продолжены и в обратную сторону, но тогда эталоны поменяются местами. Из этой уникальной особенности гравитационного поля следует один очень важный вывод о независимости хода времени в сообществе многомерных пространств. А это значит, что время поддается управлению. 
— Постойте! Вы что, изобрели современный вариант машины времени? — Лицо Эрестелли оставалось непроницаемым, а голос невозмутимым. 
— Нет, наверное, не совсем так… Если, конечно, сравнивать с классическим вариантом… Я не стану утверждать то, что противоречит здравому смыслу. Время нельзя повернуть вспять и тем самым нарушить объективно сложившуюся причинно-следственную связь. Но изменить ход времени можно, причем ничто не запрещает это сделать в самых широких пределах. 
— Но это же и есть машина времени! 
— Если хотите, да. Только не в простом, а в более сложном понимании. 
— И что же дальше? 
— Чтобы запустить в ход мою машину, не надо куда-то лететь или изучать всем поднадоевший парадокс близнецов. Для этого достаточно не сходя с места побывать в другой пространственно-временной системе. Представьте такую картину. Вы на долю секунды переноситесь в другой Мир и тут же возвращаетесь обратно. Но это не всё. Вернувшись, вы замечаете, что всё вокруг до неузнаваемости изменилось. За время вашего мимолетного отсутствия на Земле прошли годы, а возможно, и столетия. Каково?.. Чем не путешествие в будущее? Настоящее. Без обмана. Без космических перелетов и длительной консервации… 
— Неслыханно! — выдохнул Агуарто. — Никогда бы не подумал, что между обычной силой тяготения и тем, что вы сейчас рассказали, есть связь. Представляете, патрон, что это для нас значит? 
Эрестелли из-под бровей пронзил его взглядом и недовольно сказал: 
— Не болтай ерунды, Сьен. Зачем нам будущее? И потом, кто может дать гарантии, что оно вообще есть? 
Агуарто не нашелся что ответить. Глядя на него, я всё больше убеждался, что он находится в полной зависимости от своего партнера. 
— Нет, дорогой Сьен! — Эрестелли назидательно поднял палец. — Наше место здесь, в настоящем. И только в своем времени мы что-то значим… Но не будем отвлекаться, — и он снова обратился ко мне: — Итак, насколько я понял, во время запуска вашей установки может самопроизвольно замкнуться какая-то часть пространства? 
— Да, именно так. — Я почувствовал, как ныряю в прорубь. Мысли, которые раньше удавалось держать под замком, на этот раз выстроились в четко обозначенную цепь. — Но это может произойти только в том случае, если одновременно совпадет множество независимых факторов, большинство из которых не имеет существенного значения, — попытался я убедить себя вслух. 
— А точней, не имеет пока практического подтверждения, — всё глубже вбивал клин сомнений Эрестелли. — Впрочем, оставим это. Скажите другое. Можно ли заранее выбирать ячейки с уже рассчитанной разницей хода времени? Допустим, я хотел бы перенестись на сто лет вперед. Могли бы вы сразу поместить меня в такую систему, чтобы я оказался именно в будущем веке, то есть в том самом времени, которое заказывал? 
— Помилуйте! Однозначно ответить я не могу, даже теоретически. Здесь вообще всё покрыто мраком неопределенности. Нет фактов, а без них я бессилен давать прогнозы. Но факты я и хочу добыть!.. В целом же, если самозамыкание такой обособившейся системы случайно произойдет, предсказывать ее параметры я не берусь… 
— Да-а! — неожиданно развеселился Агуарто. — Представляете, патрон, какие перспективы откроются перед нами, если в словах господина Адамса есть хоть доля правды? Не хотите сами в будущее — не надо! Ха-ха! Но почему бы не отправить туда тех, кто стоит на пути нашего процветания? Полиция с ног собьется, когда бесследно и без видимых причин станут исчезать наши конкуренты. Так мы сможем избавиться от всех, с кем сейчас приходится считаться. И потом, как я понял, их вовсе не обязательно отправлять в наше будущее… в будущее Земли. Зачем доставлять хлопоты своим же собственным потомкам! Гораздо проще разогнать их по разным ячейкам. Пусть там сидят до конца дней своих. И мы чисты, как перед богом! Никаких свидетелей, доказательств, трупов… 
— Что ты несешь? — взорвался в ответ Эрестелли. — Какие свидетели?.. Какие трупы?.. Думай, прежде чем говорить! Не хватало, чтобы господин Адамс принял нас за каких-нибудь разбойников или того хуже… 
Веселость Агуарто мгновенно улетучилась. С мрачным видом он занялся бутылкой и опять надолго замолчал. 
— Продолжайте, прошу вас, — лицо Эрестелли по-прежнему оставалось неподвижным, и только усилившийся блеск сверлящих глаз выдавал повышенный интерес к обсуждаемой проблеме. 
— Так вот… — Я попытался вновь собраться с мыслями. — Самозамыкание пространства в предельно искривленном поле — это один из путей развития эксперимента при выходе его из-под контроля. Второй путь — возникновение искусственных гравитационных аномалий, возможно, во много крат превосходящих обычную силу тяжести. Об этом я тоже думал и разработал специальное реле. Оно сработает при заданных значениях гравитационного потенциала и отключит прибор. 
— А третий путь? 
— Третьего пути нет. Во всех остальных случаях я гарантирую безопасность… если, конечно, не забарахлит ускоритель. 
— Скажите, а кроме тех чудесных преобразований, о которых вы рассказали, можно ли применять гразер в других целях? Допустим, как оружие защиты от нападения потенциального противника… 
Заметив мою реакцию, а скрыть ее было невозможно, Эрестелли предостерегающе вскинул руки и, не давая мне возможности сказать, добавил: 
— Конечно же, я понимаю, что любое упоминание о новом виде оружия может вызвать резонанс и доставить массу неприятностей его создателю. Поэтому считаю, что эта тема требует особой осторожности. Но, поскольку судьба свела нас, определив тем самым выбор, я попросил бы вас поделиться своими соображениями и на этот счет. Более того, я уверен, что вы уже думали о применении прибора в военных целях. 
Да, меня уверенно и грамотно переигрывали. Эрестелли оказался на редкость проницательным человеком и построил разговор в удобном для себя ключе. Он легко читал мои мысли и открыто выражал то, о чем я боялся признаться самому себе. 
— Не скрою, такие попытки были, — решил я, наконец, определиться и своим отношением к гразеру. — Как исследователя, меня интересуют все стороны его использования, в том числе и упомянутое вами направление. И суть вопроса далеко не исчерпывается перечислением тех возможностей, которые так живописно изобразил сеньор Агуарто. — Я с трудом удержался от смеха, вспомнив о его недавнем восторге, смысл которого, конечно же, был нам всем понятен. — Усиленный гравитационный луч, так же, как и лазерный, несет в себе колоссальную энергию. Он может силой удара уничтожить любой материальный объект, перенести его на другое место либо вывести в безвоздушное пространство. Параметры луча, наверное, можно было бы регулировать в самых широких пределах: от воспроизведения давлений звездных недр до воссоздания условий разреженного вакуума. А теперь судите сами — стоит ли кого опасаться, имея на вооружении такой луч? Всё, абсолютно всё переходит в подчинение тому, кто овладеет гразером… Гравитация всесильна. Она способна остановить цепную реакцию в момент подрыва ядерного устройства и тем самым не допустить кошмара мировой войны. С ее помощью можно создать непробиваемый броневой щит над территорией неограниченных размеров, очистить планету от всех видов оружия, систем слежения, контроля, а также противоракетных средств любого базирования. Гразер, с одной стороны, мог бы окончательно ликвидировать опасность крупных межрегиональных конфликтов, свести на нет поражающие факторы современных средств уничтожения, с другой же — способен дать толчок качественно новому витку вооружений, масштабы которого невозможно предугадать… Но есть и третий путь!.. Создав гразерное оружие, можно установить безраздельный контроль над миром… держать в повиновении целые Континенты… 
Я умолк, сраженный эффектом своих же слов, и почувствовал, как от перенапряжения силы покидают меня. Бессистемная, разбросанная по уголкам памяти взвесь из туманных предпосылок и не доведенных до логического завершения позывов вдруг пришла в движение, закружилась и предстала перед внутренним взором в виде ясно обозначенного плана. И тут же со всей очевидностью передо мной восстала моя же собственная сущность. Пожалуй, впервые в жизни я заглянул в себя так глубоко. И увидел там… О, нет! Только не сейчас! Как можно вершить суд над самим собой… тем более за еще не совершенные деяния. Да и способен ли я на такое?.. 
Бесшумно отворилась дверь, и на пороге возник секретарь. 
— Сеньор, в двенадцать заседание правления компании. Только что звонили из секретариата с напоминанием и просили прибыть пораньше для уточнения повестки дня. 
— Подожди, Райс. Не всё сразу… — Эрестелли смотрел куда-то вбок и, казалось, забыл о нас. Правда, через некоторое время в глазах его снова появился блеск, осанка приобрела уверенность, а лицо приняло выражение всё той же бесстрастности. — Позвони в правление, скажи, пусть начинают без меня, — сказал он, предварительно переглянувшись с Агуарто. — Я занят, и возможно, надолго. 
— Слушаюсь. — Секретарь отступил и так же тихо исчез. 
С минуту мы молчали, как бы заново настраиваясь на прежний лад. Потом Эрестелли спросил: 
— А почему вы не обратились за помощью в официальные инстанции, скажем, в академию наук или прямо к правительству? 
— На мой взгляд, этот путь бесперспективен, — ответил я. 
— Почему? 
— Он не устраивает меня в той мере, в какой хотелось бы. У меня нет влиятельных знакомств, поручителей, а ведь именно они способствуют успеху и ведут к вершинам славы. Я одинок, и могу рассчитывать только на себя. Другое дело, если я смогу продемонстрировать готовый, действующий гразер. Вот тогда вряд ли кто осмелится посягнуть на мое первенство. 
— Пожалуй, ваши слова не лишены смысла. Имея в руках такую игрушку, можно любого заставить уважать себя. Не так ли, Сьен? 
— Я же говорил, что этот парень находка для нас, — проворчал в ответ Агуарто, всё еще переживая обиду на резкость старшего партнера. 
— У тебя есть что добавить? 
— А что тут добавлять! Даже если это окажется чистейшим вздором, работы всё равно следует продолжать. Эта штука, если ее как следует преподнести, может не только открыть нам неограниченные кредиты, но и заинтересовать тех, кто ведет исследования в смежных отраслях. Со слов господина Адамса я понял следующее: сделано пока немного, но и этого достаточно, чтобы у президента научной академии отвалилась челюсть. Ну а если всё окажется правдой… — на этом он исчерпал поток красноречия и выразительно развел руками. 
— Хорошо, Сьен. Я принимаю твой вариант. Будем считать, что предстоящие издержки оправдают себя. Отныне я возлагаю большие надежды на этот необычный проект и думаю, что господин Адамс нас не подведет. 
Эрестелли встал, и мы поднялись следом. Готов поклясться, в тот момент мы как никогда понимали друг друга. Нас уже объединяла взаимная зависимость, выраженная в необходимости совместных действий, а также связывала общая цель, пусть даже и по-разному представляемая. 
— Итак, завершайте подготовку и перебирайтесь на ранчо, — обратился он к Агуарто, по-видимому, продолжая ранее состоявшийся разговор. Потом протянул мне руку, давая понять, что аудиенция окончена, и на прощанье добавил: — Запомните, отныне Сьен становится вашим помощником. Прошу быть с ним предельно откровенным и доверять как самому себе. В ближайшие дни я подготовлю контракт. Вы неглупый человек и достойны лучшей жизни. У вас появился шанс. Упустить его — значит потерять всё! 
Его слова окончательно определили мою судьбу. В них лишний раз подтвердилась та самая жизненная правда, что рано или поздно открывает нам глаза на суть человеческих отношений, гасит самые возвышенные порывы, ломает высоконравственные принципы, обращая их в обычные средства воздействия на тех, кто оказался ниже… Именно тогда я ощутил, как подхватил меня могучий вихрь, вырвал из тисков сдерживающих норм и обязательств, лишил опоры и помчал в неведомую даль, да так стремительно, что ухнуло пришпоренное сердце, в глазах потемнело от великих, неумолимо надвигающихся перемен… 
Завтра мы уезжаем. Багаж собрался небольшой: чемодан вещей, книги, конспекты, фотография Эльзы… Агуарто предупредил, что поездка предстоит особая, поэтому ничего лишнего, в том числе радиоприемники, фотоаппараты и магнитофоны брать нельзя. Ну, что ж! Мне легко выполнить это распоряжение, поскольку ни того, ни другого, ни третьего у меня нет. Не забыть бы внести залог за жилье и закрыть перед отъездом форточку… 

11 апреля  
Кажется, я начинаю понимать то, о чем должен был догадаться раньше. Безмозглый болван… кретин… тупица!.. Как же я мог допустить такое! Как мог попасть в тенета ловких плутократов, начисто забыв про свои же собственные предостережения!.. Должен признаться — никогда еще я не испытывал такого потрясения, наивно полагая, что инстинкт самосохранения развит во мне достаточно сильно, а способность к углубленному самоанализу позволит найти выход из любого положения. Но в действительности всё оказалось не так. Меня, как последнего колпака, заманили в ловушку, а я даже не попытался оттуда выбраться, не дать себя закабалить. Всё было подстроено заранее. Да как!.. Ненавязчивое знакомство, сладкая патока речей, заманчивые посулы. Разыграно как по нотам. Я мысленно аплодирую им — за мастерство, за артистизм, за тонкое чутье и виртуозную технику игры на струнах человеческой натуры… 
Жизнь моя в последнее время стала походить на заточение. Я нахожусь под надзором и не могу без разрешения ступить ни шагу. Везде проверки, ограничения, заслоны… Туда нельзя! Это запрещено! Меня усиленно пытаются направить на стезю чужих устремлений, и мои контрмеры тотчас же деликатно, но решительно нейтрализуются. 
Единственная отрада — независимость в работе, хотя я обязан ежедневно предоставлять отчеты бессменно находящемуся при мне Агуарто. Кстати, он единственный, с кем я здесь разговариваю. Остальные (а их четверо) молчат. Они выполняют указания и охраняют ранчо, которое по внешнему виду больше напоминает средневековый замок в миниатюре. 
На первых порах всё шло как нельзя лучше. После неизбежной в дороге суматохи и долгой болтанки в небольшом, но удивительно вместительном самолете мы прибыли на место. То, что я увидел, показалось мне райским уголком. Южное солнце, чистое море, утопающие в зелени холмы. И тут же прилепившийся к береговому обрыву дом — массивный, двухэтажный, увитый розами и виноградом… 
Первые два дня Агуарто с помощниками разбирался с хозяйством, наводил порядок в комнатах, налаживал быт. Я отсыпался и услаждал себя бездельем. Атмосфера по-особому пикантной, ни с чем не сравнимой экзотики, в сочетании с абсолютным покоем и обильной разнообразной пищей оказались намного эффективней любых лекарственных препаратов. Я преображался, молодел, наливался бодростью и силой. Это было в высшей степени необычно, поскольку разительно отличалось от моего прежнего жизненного уклада. 
Ранчо мне понравилось. Оно принадлежало Эрестелли. Заповедные места, отсутствие поблизости жилья и нетронутый ландшафт свидетельствовали о немалой стоимости этой сказочной обители… 
Но я, кажется, отвлекся. Итак, следующая неделя ушла на выполнение моей заявки. Агуарто днями летал на самолете. Где он бывал и каким образом доставал необходимые для работы принадлежности, оставалось для меня загадкой. Но тем не менее гора ящиков росла, забот становилось больше, хотя я по-прежнему оставался не у дел. Может, это покажется странным, но своим старанием я только вносил дополнительную сумятицу. По этой причине я не стал вмешиваться и предоставил ему полную свободу действий. 
С утра до вечера я валялся на стерильно белом, зернистом как сахар песке, до изнеможения нырял и плавал в прозрачной воде, вдыхал полной грудью просоленный терпкий воздух и никак не мог надышаться. 
Сначала я не придал значения тому, что за мной повсюду следовал кто-то из прибывших с Агуарто людей. Наоборот, это даже забавляло. Правда, мои попытки разговорить их заканчивались неудачей. Парни упорно отмалчивались и старались сохранять дистанцию. Я же никак не мог взять в толк — стерегут меня или охраняют? Агуарто от этой темы уходил (он вообще взял за правило не вдаваться в разъяснения) и лишь однажды обмолвился, что им приказано оберегать меня от всякого рода случайностей. Что это за случайности, он объяснять не стал, да я и сам понял, что расспросы ни к чему не приведут. На ранчо как-то сама собой сложилась обстановка секретности, и я уже догадывался, что есть темы, на которых не следует заострять внимание. Нет, я вовсе не хочу сказать, что ко мне плохо относились. Ничего подобного не было. Тут скорей другое. У меня сложилось впечатление, что люди Агуарто сами меня побаиваются и оттого держатся особняком. И потом, здесь каждый занимался своим делом и не интересовался делами других. 
Плюнув на всё, я отдыхал и, как спортсмен, готовящийся к старту, потихоньку настраивал себя на предстоящую работу. Какое-то время я был даже благодарен своим телохранителям за их сдержанность. В их присутствии не надо было вести пустых разговоров или придерживаться соответствующих случаю правил. И даже то, что мне запретили выходить за пределы имения или заплывать далеко в море, нисколько не омрачало моего настроения. 
Если я хотел, то готовил себе еду сам, и никто мне в этом не препятствовал. Мог также отдать распоряжение любому из охранников, и тот без слов отправлялся на кухню. 
Меня поселили на втором этаже, в комнате с кондиционером и видом на море. Была в доме и неплохая библиотека. Теперь я мог читать беллетристику, от которой, по правде говоря, отвык. Мои книги, справочники и руководства частью лежали в комнате, частью в холле на первом этаже, где решено было оборудовать лабораторию. Так посоветовал Агуарто, и я не стал спорить. Мне всё равно, было бы удобно и хватало места. 
Так прошла эта неделя. Я неплохо провел время, подзарядился и почувствовал себя готовым штурмовать вершины трансцендентности. 
Наверное, лучше всего было бы начать с ускорителя. Его устройство и внешний вид разработаны, но с монтажом придется повозиться. Главная задача этой части программы сводится к следующему. Из подобранных соответствующим образом частиц надо высечь достаточное число позитронов и антипротонов, сконцентрировать их и направить в аннигилятор. 
На больших ускорителях такая задача решается просто. Для этого надо разогнать магнитными полями пучок частиц, выставить на его пути мишени или направить встречный поток частиц. При соударениях из одних ингредиентов рождаются другие, в том числе и те, которые необходимы. 
Намного сложней воспроизвести этот процесс в наших условиях. И главное препятствие тому — недостаток энергии, которая требуется для разгона заряженного потока до скоростей начала реакции деления. Я уже упоминал о каскадных преобразователях. В дополнение к ним я снабдил свой портативный ускоритель еще и серией усилителей, позволивших многократно поднять напряженность магнитного поля. 
Так вот, к тому времени, когда наконец я занялся сборкой ускорителя, эти парни успели мне изрядно надоесть. Мне как бы негласно определяли границы дозволенного, предоставляя возможность самому домысливать причины столь странных взаимоотношений. Откровенно говоря, я терялся в догадках. И тут мне стало казаться, что с одним из них я встречался, причем совсем недавно. 
Агуарто как мог старался развлечь меня. Он шутил по всякому поводу и без повода, блистал остроумием, но уходил от острых вопросов. В самый разгар сборки он исчез и появился через два дня. В ответ на мой вопросительный взгляд (а я как раз выходил из лаборатории) он протянул конверт, поздравил меня с заключением контракта и объявил, что тот вступает в силу, как только на нем будет проставлена моя подпись. Я попросил подождать и вечером внимательно изучил документ. 
Договор сопровождался письмом. Эрестелли сообщал, что приехать не может, и просил уладить формальности без него. Условия контракта были жесткими, и я бы даже сказал ультимативными. Отныне мои разработки в области гравитационных преобразований, как настоящие, так и будущие, являлись собственностью фирмы «Берзел»[10] , о деятельности которой мне было известно примерно столько же, сколько и об острове с таким названием. Мне предписывалось безоговорочно выполнять исходящие свыше указания, держать Эрестелли в курсе событий и периодически отправлять отчеты с изложением достигнутых результатов. В особый раздел были включены требования, согласно которым мне запрещалось вести разговоры, обсуждения, а также переписку на оговоренные в соглашении темы. Этот запрет касался всех, за исключением представителя фирмы, действующего по предварительной договоренности сторон… Иными словами, я превращался в узника, в собственность, которой можно было распоряжаться, как и любым другим товаром. Правда, обозначенная в договоре сумма несколько смягчала категоричность моих властелинов. Как я подсчитал, гонорара вполне хватило бы на то, чтобы безбедно прожить остаток жизни или открыть собственное дело. Но к тому ли я стремлюсь? Смогу ли оторвать себя от гразера или передать его в чужие руки?.. Нет, никогда! Напротив, я готов, если надо, согласиться и на более крутые условия. Пусть распоряжаются мной, как хотят, только правильно и вовремя исполняют указания. И пусть не мешают… 
Об этом я и заявил Агуарто, когда возвращал подписанный контракт. Кажется, он меня понимает и даже в чем-то сочувствует. Как выяснилось, ему назначено сидеть здесь до окончания работ, поскольку именно он является полномочным представителем фирмы. Эта весть несколько взбодрила меня, так как с моим характером было бы нелегко налаживать контакты с другим человеком. Что ж, я сам избрал этот путь, поэтому не вправе роптать или искать другой, более легкой доли. Я должен быть выше всего этого. Потому что знаю больше, чувствую глубже, вижу дальше… 

15 апреля  
Вчера вечером вновь попытался вытянуть из Агуарто хоть какие-то подробности о их истинных замыслах. Узнать удалось немного. Но даже на этом имеет смысл остановиться. 
Агуарто и Эрестелли действительно компаньоны. Но связывают их не только дела фирмы. Связь эта по каким-то причинам скрывается. Во всяком случае, Агуарто увиливает от прямых ответов и предпочитает выражаться в отвлеченной, иносказательной форме. 
Они не меньше меня боятся преждевременной огласки. Из-за этого и выбрали отдаленное место. А для охраны наняли людей из сыскного агентства. 
Если первое представлялось мне вполне правдоподобным, то во втором я сильно усомнился… но виду не подал. А поводом для недоверия послужил тот факт, что я наконец вспомнил, где видел одного из тех типов. Его фамилия не то Аусман, не то Хайсман. Однажды Агуарто обратился к нему в моем присутствии, но так, что толком я не разобрал. Так вот, этот парень следовал за мной в тот день, когда я обнаружил слежку. Да-да! Я не мог ошибиться. Это был он. Второго я тогда не запомнил, но не исключаю, что он тоже находится здесь. 
Это открытие перевернуло мои представления об истинном положении дел. Выходит, за мной наблюдали и делали это не случайно, хотя всячески пытались убедить в обратном. 
Теперь надо исходить из того, что Эрестелли интересует возможность применения гразера прежде всего как новой разновидности оружия. А кто, как не я, представляя в полной мере поражающую силу гразерного луча, рассказал ему об этом?.. Ясно и другое. Фирма, которую они с Агуарто представляют, не имеет никакого отношения к правительственным заказам. Следовательно, получив с моей помощью преобразователь материи, они попытаются превратить его в политический рычаг глобального масштаба. Судя по тому, с какой энергией и размахом они взялись за дело, так оно и есть… А мне остается только еще раз обозвать себя болваном. Теперь-то вряд ли что удастся изменить. Контракт связал меня по рукам и ногам. Если я хоть в чем-то нарушу условия договора, мне придется выплачивать баснословную неустойку, чего я, конечно же, сделать не смогу… Да, они чувствуют себя настолько уверенно, что ни чуточки не считаются со мной. Но Агуарто! Хорош гусь!.. Впрочем, он, как и все недалекие люди, искренне верит в абсолютную власть денег и думает, что своим появлением только облагодетельствовал меня, вывел на дорогу к новой жизни. В какой-то мере он прав. Но разве я плачу им не той же монетой?.. В моем случае действие только усиливает противодействие. И концовка будет совсем не той, как вы думаете, господа предприниматели. Я знаю, кто вы есть, и в этом мое преимущество. А пока пусть всё идет по-старому, без лишних закавык и трений. Я тоже не лыком шит, и еще посмотрим, чья возьмет… 

30 апреля  
Необъявленная война началась, но я держу себя так, будто ни о чем не догадываюсь. Мы с Агуарто так же мило здороваемся по утрам, пьем кофе, мирно болтаем о житье-бытье и стараемся обходить острые углы. 
С тех пор как завезли оборудование, мы с ним поменялись ролями. Теперь я тружусь не покладая рук, а он бездельничает — сидит целыми днями под навесом и, потягивая виски, перелистывает старые газеты. 
Вообще-то мы живем как настоящие отшельники. В доме не только телевизора — обыкновенного радиоприемника нет. Сначала это немного угнетало. Но потом я приспособился, привык, ибо тишина уединения давно стала моей стихией. К тому же отсутствие внешних раздражителей как нельзя лучше способствует поддержанию тонуса и быстрому восстановлению сил после долгих часов работы. 
В распоряжении Агуарто и его помощников (которые, кстати, тоже изнывают от безделья) имеется джип. На нем они ездят по окрестным местам. На побережье, милях в пятидесяти к югу, есть городишко с очень сложным, почти непроизносимым названием. Похоже, они наезжают туда поразвлечься и там же достают всё необходимое. Раз в неделю прилетает наш самолет. С ним Агуарто отправляет отчеты и в обмен получает почту. 
Пока наши планы совпадают. Ускоритель почти готов, и в скором времени я рассчитываю проверить его работу. В связи с этим появилась возможность внести свои коррективы в проводимую Эрестелли программу. Дело в том, что для надежной интерпретации результатов испытаний мне надо сфотографировать траектории частиц и тем самым проверить правильность расчетных данных. Без такой ревизии дальнейшие работы теряют смысл, и даже Агуарто, человек весьма далекий от тонкостей физического эксперимента, сумел после соответствующих объяснений это понять. 
Вскоре фотоблок и сопутствующие ему принадлежности были доставлены. И хотя в руки мне их не дали, всё равно в душе я праздновал победу, потому как надеялся запечатлеть в кадре не только следы ядерных делений, но и своих стражников, ранчо, а также примыкающую к нему часть побережья. Только так, подобрав соответствующий материал, я смогу защитить себя… если, конечно останусь цел и сумею выбраться отсюда. Не хотелось бы превращаться в пессимиста, но некоторые детали в их поведении откровенно настораживают. Я всё больше убеждаюсь, что шутить здесь позволяют до определенного предела. 
А случилось так, что сегодня на закате, чертовски устав, я вышел проветриться к морю. Погруженный в мысли, я шагал по кромке намытого волнами песка и не заметил, как удалился от дома. Застоявшаяся кровь всё сильней разгонялась по телу и постепенно вымывала из головы накопившуюся за день одурь. Я любил это состояние. И прежде всего потому, что испытывал в редкие минуты отдыха чувство какого-то особого обновления. Это было и волнующее восприятие самой жизни, и желание достичь как можно большего, и уверенность в том, что такой способ найден. Ради таких минут стоило жить, страдать, переносить любые невзгоды… И вот когда я, безмерно усталый, но счастливый, «парил» над землей, впереди вдруг выросла фигура гориллоподобного детины — одного из тех двоих, что с утра заступили на дежурство. Его рубаха была расстегнута, на волосатой груди бугрились литые мышцы, за поясом, как я успел заметить, торчала рукоятка пистолета. Верзила перехватил мой взгляд, нахмурился и демонстративно провел рукой по животу. Впрочем, всё было понятно и так. На его лице не отражалось ни одного проблеска мысли. В глазах — одна лишь готовность следовать приказу и, если понадобится, даже убить. 
Казалось бы, незначительный эпизод. Но он произвел на меня ужасное впечатление. Тогда всё закончилось тем, что после бесплодных попыток объясниться, я был вынужден повернуть назад и под конвоем вернулся на ранчо. А после ужина Агуарто (которому, конечно, обо всем доложили) устроил мне головомойку и потребовал выполнения всех его требований. Правда, в конце он смягчился и сказал, что эти парни не так страшны, поскольку не питают ко мне зла. Обижаться на них не следует, так же как не следует пытаться и что-то изменить. В любом случае всё останется как было. И что бы в мире не случилось, каждый из них по-прежнему будет исполнять то, что ему поручено… 
Да, справиться с ними будет нелегко. И даже почти невозможно. Почти!.. В своих отчетах стараюсь затрагивать только общие вопросы так, чтобы не дать направляющих нитей. Хорошо все-таки, что Агуарто ни бельмеса не мыслит в методе. Будь на его месте другой, он давно бы усвоил многое из того, что я рассказывал, показывал, сооружал. Сейчас они без меня не могут шагу ступить. В считаные дни дом Эрестелли превратился в первоклассную лабораторию. Работать в ней одно удовольствие. Идеальный порядок. Стоит мне заикнуться о помощи, как тут же все свободные люди подключаются к делу и старательно, а главное, с абсолютной точностью, выполняют любые поручения. Да уж, эти молчаливые «ангелы-хранители» выдрессированы по высшему разряду. 
По возможности стараюсь фиксировать всё, что происходит. По крупицам собираю сведения, которые могут пригодиться. Дежурят в основном по двое. Через день меняются. Машина стоит в гараже. Там же находится и емкость для топлива, которое используется не только для заправки машины, но и для работы электростанции. Первое время гараж держали под замком, видимо, опасались с моей стороны каких-нибудь фокусов. Но потом бдительность охранников ослабла. Тем более что станция работает почти беспрерывно и ее часто приходится дозаправлять. Ключ хранится у Агуарто, и ему надоело выдавать его, а потом принимать обратно. Убедившись, что я не собираюсь бежать, он махнул на это дело и переложил ответственность на подручных, а те, в свою очередь, перестали запирать гараж. 
В принципе, подготовить побег не сложно. Но бросить работу я не могу. И если бы меня даже силой попытались убрать, я, несмотря на откровенно сложное положение, всячески бы этому противился. Сперва надо завершить сборку комплекса, провести испытания, а там видно будет… 

10 мая  
Испортилась погода. Пятый день свирепствуют грозы. Море штормит и даже сюда, сквозь стены доносится рокот прибоя. 
Почти безвылазно сижу в лаборатории, а наверх поднимаюсь только для того, чтобы отдохнуть, когда становится невмоготу. 
Ускоритель готов и уже проверен. Прогнозы оправдались. Источник Rl-частиц найден. 
Агуарто тоже остался доволен. В день испытания ускорителя он не отходил от меня ни на шаг и напоследок крепко набрался. Воспользовавшись этим, я сфотографировал то, что, на мой взгляд, представляло интерес. На одном из снимков запечатлен мой осоловевший компаньон в тот момент, когда он ковылял по дорожке сада мимо окон лаборатории. На дальнем плане в кадр удачно вписались двое сторожей. Вот бы увидел Эрестелли!.. Фотографии и носитель я спрятал в тайнике. 
Ко мне не заходят в моем присутствии. А то, что кто-то бывает в моей комнате, когда я работаю, не составляет тайны. Несколько раз я замечал, что рылись в моих вещах, перекладывали книги, сдвигали мебель. Все-таки мне не доверяют, устраивают проверки… 
Вообще-то у меня бывает один Агуарто. В те вечера, когда я засиживаюсь, он ложится раньше, и мы встречаемся только в столовой или в лаборатории. Но иногда в часы раздумий, когда я уединяюсь наверху, он заходит, усаживается в кресло, и, если у меня есть настроение, начинает болтать о всякой всячине, чтобы и меня развлечь, и самому развеяться. 
Вчера после ужина мы долго говорили. Надо было обсудить последние результаты и наметить планы на ближайшие дни. Не скрою, тема гразера и всё, что с ней связано, доставляют мне чуть ли не физическое наслаждение. Кажется, я готов говорить об этом до бесконечности, а еще с большим удовольствием готов работать над тем, что ведет меня к цели. 
Как-то раз Агуарто засомневался в обоснованности моих постулатов. В частности, он заявил, что мало верит в искусственное создание субстанции физического вакуума и не представляет, как можно подобрать две абсолютно равные порции реагентов. В его представлении Rl-эффект должен на какое-то время уничтожить вещество в определенном замкнутом объеме. Но уничтожить не полностью, так как при взаимодействии масс в любом случае должны сохраниться остаточные продукты в виде энергии излучения, других частиц или силовых полей. Вот типичный пример классически устоявшегося консервативного мышления. 
Я долго объяснял ему принцип компенсационного баланса и смысл простейших квантовых переходов. Не знаю, дошло ли до него. Но он по-своему прав. Когда-то те же мысли довлели и надо мной, мешая взглянуть на проблему гравитационных преобразований с иных позиций. 
Конечно, рассматривать мой преобразователь как определенную часть пространства, где возможно создание условий, отвечающих состоянию абсолютного вакуума, бессмысленно или, по крайней мере, неразумно. «Эффект Адамса» не может быть получен ни в каком объеме, к которому применимы свойства пространственно-временного континуума. Понятие объема как физической меры измерения чего-либо и «эффект» — вещи несовместимые ни при каких условиях. В данном случае неважно, в каких масштабах он сработает. Важней другое — сам факт его возникновения. Несомненно, добиться идеального соответствия массы и Rl-вещества очень сложно. Но это только в том случае, когда речь идет о макроколичествах, сопоставимых с объемом преобразователя или какой-то его частью. А что происходит на микроскопических уровнях? Может ли там возникнуть искомый вакуум-эффект?.. Думаю, что в течение цикла в несколько долей секунд (а именно на такой период действия рассчитано устройство) в результате бесчисленных элементарных взаимодействий микропорций в какой-то отдельной, сколь угодно малой точке камеры по закону равных вероятностей создадутся, пусть даже на ничтожнейшую долю секунды, абсолютно равные условия. И как раз там должен сработать механизм пространственного прокола. Наверное, в естественных условиях на микроуровне такое происходит постоянно, причем бесчисленное множество раз в кратчайший из всех возможных интервалов времени, в каждой физически регламентированной точке пространства, и более того, без моего участия. Но у природы нет механизма усиления таких сигналов в стационарных условиях. И тут!.. Да, так и есть. Именно я должен осуществить сплэш. Другому не дано!.. 
Масштабы этого явления не имеют значения. Ничтожно малое в первооснове неотличимо от бесконечно большого. Хотелось бы, правда, верить, что «эффект Адамса» будет срабатывать и на уровнях, отличных от тех, на которых некоторые виды частиц беспрепятственно проникают в подпространственную сферу и обратно. Тут главное, попасть в резонанс струны и вытащить из многомерной свертки хотя бы ничтожнейшую часть ее энергии… Конечно, там, где речь идет о вероятностных процессах, нет гарантии, что всё удастся сразу. Нельзя исключать и отрицательный результат, но об этом лучше не думать… 

17 мая  
Наконец свершилось то, о чем я мог мечтать. Закончена работа над Rl-синтезатором, важнейшим узлом, точнее сказать, сердцем преобразователя. 
Сложные, противоречивые чувства одолевают меня сейчас. Всё смешалось: и радость победы, и ужас от пережитых во время пробного запуска картин, и непонимание смысловой завязки жуткой символики, проглянувшей сквозь краешек приоткрывшейся завесы, и непреклонная решимость идти дальше, до конца, каким бы он ни был… 
В последние дни я страшно волновался. Надеялся и отгонял надежду, сомневался и давил сомнения, с нетерпением и в то же время с боязливым трепетом ждал решающей минуты… 
Итак, вчера поздно вечером, закрывшись в лаборатории, мы с Агуарто запустили ускоритель. Эффект оказался настолько потрясающим, что я, честно говоря, до сих пор нахожусь в прострации, а мой ассистент после случившегося долго не мог оторваться от кресла, где так и застыл с вытаращенными глазами и разинутым ртом. Никогда еще я не испытывал такой леденящей жути, как в тот момент, когда передо мной вдруг открылась картина немыслимого апокалипсиса, настолько непохожая на всё то, что раньше приходилось видеть, что я почувствовал, как нервы мои не выдерживают и готовы вот-вот оборваться. Странное дело, я не мог даже шелохнуться, чтобы оградить себя от сатанинского, поистине исходящего откуда-то свыше наваждения… Раньше мне казалось, что я уже испытал всё, готов ко всему… Не боялся и самой смерти. Да что там смерть! То, что я увидел, показалось мне страшнее смерти… 
Теперь, когда я привел в порядок мысли, настало время задуматься. Восстанавливая в памяти ход событий, я всё больше убеждаюсь в непредсказуемости испытаний. Вот оно, необычное — рядом, куда ни глянь! Сумей только разглядеть его, воссоздать, ощутить присутствие чудодейственных сил, которые существуют сами по себе и существовали всегда, как нечто само собой разумеющееся и неизменное. Но попробую изложить всё по порядку в той последовательности, как оно происходило… 
Мерное дыхание ускорителя окончательно рассеяло раздиравшие душу сомнения. Подключив компьютер и установив на холостой режим генератор Rl-частиц, я еще раз проверил состояние накопителя новообразованных продуктов — дабл-каптора — подготовил основные и вспомогательные мишени, после чего вывел на максимум напряженность поля в контуре. 
Системы работали нормально. На табло дисплея размеренно чередовались колонки контрольных цифр. Индикаторы один за другим сообщали о готовности преобразователя принять нагрузку. 
Агуарто с неизменным стаканом устроился в стороне так, чтобы не мешать, и с любопытством следил за моими манипуляциями. 
Мигнул и ровно загорелся последний сигнал. На мгновение у меня пересохло в горле. Наверное, надо было подождать, не торопить события. Но прежде чем я успел сообразить, что к чему, рука нащупала на пульте клавишу включения синхронизатора и нажала ее… 
Всё! Пути к отступлению не было. Пушка накопителя частиц готова была в любой момент выплюнуть первую порцию новообразованной материи и либо разнести нас в клочья, либо превратиться в грозного, но усмиренного зверя. 
Обостренным до предела чутьем я одновременно воспринимал работу всех блоков, пытаясь выявить малейший сбой. В лаборатории стало темно. Теперь вся мощность электрической сети расходовалась на преобразователь, а лампы освещения едва тлели. Усилилась вибрация пола. С бешеной скоростью закрутились цифровые круги на экране, сигнализируя о приближении критического момента. 
От меня уже ничего не зависело. Но всё равно каждой клеточкой, каждым мускулом я старался помочь моему электронному дублеру, хотя и знал, что при способности производить триллионы операций в секунду он обладал практически мгновенной реакцией. 
И тут я сделал то, чего сам не ожидал. У меня вдруг появилось непреодолимое желание заглянуть в камеру. 
Не в силах сдержать искушение, я как безумный стал срывать фиксаторы. И вот тут-то всё началось… 
Крепление подалось, и через толстое, почти непрозрачное стекло полыхнуло ослепительным огнем. Отшатнувшись, я инстинктивно заслонился. На какое-то время глаза перестали видеть, но перед этим успели зафиксировать плазменный шар. Ослепление прошло, но первым делом обнаружилось, что лаборатория странно преобразилась. Присмотревшись, я с ужасом обнаружил, что многие из окружающих предметов стали источать фосфоресцирующий свет. Я взглянул на Агуарто и похолодел. Его черты до неузнаваемости изменились. Передо мной сидел совсем другой человек. Да и человек ли вообще?! Он тоже светился, а кожа на его голове и руках стала полупрозрачной. Я отчетливо видел кость черепа с ясно проступающими на нем линиями венечного и сагиттального швов. Это был живой скелет, сжимавший в членистых фалангах стакан с жидким фосфором… Жуткий символ смерти, еще более отвратительный и безобразный из-за ощеренных в ухмылке зубов, всё больше прораставших сквозь мышечную ткань и утративших четкость очертаний губ. 
Скелет зашевелился, глухо вскрикнул и стал тыкать пальцем в мою сторону. Сперва я подумал, что Агуарто напуган необычным свечением. Взглянул на себя. Увидел свои же выступающие кости и понял, что выгляжу не лучше… 
И всё же я догадался: причина не во мне. Костлявый палец показывал дальше, за мою спину, на синтезатор, где происходило нечто такое, что даже по выражению черепа Агуарто нетрудно было догадаться, как ему страшно. 
Охваченный тем же приступом, я едва не задохнулся и отпрянул. До сих пор не могу без содрогания вспоминать те несколько самых убийственных мгновений. На фоне мертвенно-зеленого свечения, оттуда, где только что бушевало неземное пламя, появился и стал разбухать симметричный черный крест. Он висел в воздухе, ни на что не опираясь, и центр его находился на уровне моей груди, как раз напротив смотрового отверстия. 
Крест продолжал расти. Вот его ветви проткнули стены, потолок… Что происходило внизу, я не видел, но, судя по всему, там было то же самое. Эффект оказался настолько потрясающим, что я остолбенел… 
Сколько это длилось, я и сейчас не могу сказать. Но это было. Не во сне… наяву!.. И принимало всё более устрашающую форму. 
Не успел я осознать явную нелепость этого материализовавшегося замогильного антуража, как вдруг увидел, что крест отделился от синтезатора и поплыл на меня. Его ветви, окруженные радужными кругами, слегка покачивались вверх-вниз, строго соблюдая при этом первоначальную ориентировку, и застилали полосу остававшегося позади пространства золотисто-перламутровым туманом. Вот он всё ближе, ближе!.. За непроницаемой чернотой прячется всепожирающая пустота, и, соприкоснувшись с ней однажды, нет надежды отступить, повернуть события вспять. 
Наверное, я что-то кричал… А может, мне это только казалось. Я ничего не слышал, не ощущал… Только смотрел как зачарованный на ужасный крест — символ жуткой беспредельности, — восставший из небытия как грозное напоминание о несокрушимости потусторонних сил. 
— Не-е-т!.. — заклинал я небо, до спазм надсаживая связки и сердце. 
— Не-е-т! — беззвучно хохотал и дергался рядом череп Агуарто, и в бездонных провалах его глазниц зияла всё та же засасывающая пустота. 
Крест был уже рядом. А за ним не было ничего!.. Исчезли куда-то стены, приборы. При попытке сфокусировать взгляд изображение теряло четкость, расплывалось. Наверное, то же испытывает человек с нормальным зрением, впервые надевший очки с большим увеличением. В этой несусветной вакханалии разгулявшихся демонов я не мог не усмотреть какого-то преднамеренно закодированного сигнала, предупреждения, а может, и знамения. Казалось, сам всемогущий Рок ступил на землю, явив предо мной свой настоящий лик. И всё лишь для того, чтобы низвергнуть меня в прах, обратить в жалкую груду костей. Но не раздавить до конца, не убить, а только лишь заставить убедиться в собственной ничтожности, в уязвимости плоти и беззащитности ее перед силами, ее же породившими… А ведь я считал себя всемогущим, под стать властелину, рожденному управлять не только окружением, но и самой царицей-природой… 
Вот откуда взялся страх. Пол качнулся, рассудок помутился. Притягательная чернота струилась, привораживала, манила заглянуть в себя… Туда, где либо нет ничего, либо, наоборот, есть новое всеобщее Начало, ревностно оберегаемое от случайного вторжения. 
Наверное, я все-таки шагнул бы, не удержался. Я был близок к этому. Магнетическая сила казалась неодолимой, и ничто не могло ей противостоять… Не знаю. Не берусь с уверенностью судить… Я мог оказаться и под воздействием собственных гипнотических установок. Не исключено также, что навеянные долгими мучительными поисками сравнения и абстрактные образы сами собой воспроизвелись и создали иллюзию окна в мир иного измерения, так неожиданно и в таком невероятнейшем виде представшего перед взором. 
Когда до овладения мной магических сил оставались мгновенья и я уже потянулся им навстречу, наваждение исчезло. Всё вернулось на свои места: и стеллажи с аппаратурой, и сдвинутая к стене мебель. Словно ничего и не было… 
Ровно, как и прежде, гудел преобразователь. Всё так же перемигивались индикаторы лайт-сервера, а на мониторе вновь набирали обороты столбцы пляшущих цифр. 
«Стоп! — в тот же миг осенило меня. — Цикл завершен. Запас Rl-материи иссяк, и реакция прекратилась. Накопитель вновь набирает энергию, и вот-вот всё начнется сначала». 
Времени на раздумья не оставалось. Одним прыжком я достиг щита силового распределителя и рванул рубильник аварийной остановки. Всё! Установка обесточена. Зверь загнан в клетку… 
Разом вспыхнул свет, и на высокой ноте оборвалось гудение ускорителя. В наступившей тишине я услышал свое хриплое дыхание. Воздуха не хватало. По спине струился пот, и я с трудом удерживал равновесие. Глянул в сторону. Так и есть! Агуарто обалдело мотал головой и пялился на преобразователь мутными глазами. 
Шатаясь, я подошел к нему и без сил опустился на пол. Какое-то время мы сидели неподвижно. Желания говорить не было. 
Первым зашевелился Агуарто. Он выудил из-под кресла бутылку, наполнил трясущейся рукой стакан и залпом опорожнил его. 
— Скажите, Адамс, что это было? — спросил он голосом, больше напоминающим предсмертный стон. — Видение?.. Химеры?.. Или визитная карточка самого сатаны, пытавшегося завладеть нашими душами?.. 
Я схватил протянутый стакан и последовал его примеру… 
— Трудно сказать, — ответил я, как только почувствовал, что начинаю приходить в себя. — В нашем положении следует всего ожидать. Будьте готовы ко всему, и тогда вам не страшна действительность. 
— Хороша действительность! — Он вытер платком лоб, потом попытался что-то изобразить жестами, но, поскольку я ничего не понял, принялся объяснять: — Когда эта штука стала на меня наезжать, я подумал — всё… конец… Вот-вот раскроются ворота ада и… — Он снова затрясся и, оборвав себя на полуслове, надолго присосался к бутылке. 
Я молча следил за ним и одновременно силился выстроить события в той последовательности, в какой они происходили. 
— А может, эта дорога вела прямо в рай, к самому господу богу? — вновь спросил Агуарто. 
— Да-да, конечно, — механически ответил я, уже по-серьезному включаясь в разбор этого странного происшествия. — Непременно туда! И только к нему!.. Сатана, как известно, боится креста не меньше, чем вы своего патрона. 
Агуарто замолк, и было неясно: то ли он удовлетворен ответом, то ли, наоборот, получил пищу для размышлений при упоминании о грозном Эрестелли. 
А что я мог еще сказать? Как объяснить необъяснимое?.. Да разве он поймет, что мир устроен во сто крат сложней, чем принято считать?.. Что есть всеобъемлющая родоначальная пустота, основа всех основ, которая, как и всё остальное, имеет своего физического антипода — воспроизведенное наяву пространственно-временное многообразие, выраженное в самых произвольных формах, в самых произвольных сочетаниях… 
Ничего этого он не знал. И тогда я добавил: 
— Если вы хотите сохранить рассудок — старайтесь меньше думать. Будьте реалистом и не пытайтесь искать тайный смысл там, где его нет и быть не может. 
— Да, хорошо вот так рассуждать, когда весь мир у вас разложен на всякие там частицы и атомы! А как быть нам, простым смертным?.. И что я должен был подумать, когда вы сами превратились в светящийся скелет, а из вашего устройства, — Агуарто махнул в сторону преобразователя, — вылез этот кошмарный крест?.. — Тут моего партнера и вовсе перекосило, да так, будто на голову ему свалился клубок оголодавших змей. 
— Всё в мире имеет объяснение, — я старался держаться как можно более уверенно, хотя и сам был напуган не меньше, — и я обязательно узнаю, что за этим кроется, ибо нет такой силы, которая заставила бы меня отступить! 
Последние слова, надо думать, вырвались случайно. Обычные слова. Но, удивительное дело, стоило их произнести, как я снова стал самим собой, тем самым, кто уже долгие годы, испытывая поистине танталовы муки[11] , карабкался к своей вершине, сгибался, падал, вновь вставал и всё лишь для того, чтобы снова получать удары, терпеть, но двигаться вперед, к желанной цели… 
Наверное, всё это было написано у меня на лице, потому как Агуарто больше вопросов не задавал. Мы в упор смотрели друг на друга, и оба понимали, что мы не те, за кого себя выдаем. 
— Готовы ли вы следовать со мной до конца? — спросил в свою очередь я и почувствовал, как слова мои обретают новый, не лишенный двойного содержания смысл. 
— Вы не человек, Адамс! Вы сам дьявол! — прохрипел в ответ Агуарто и, не выдержав, первым отвел взгляд… 

21 мая  
Несколько дней я находился под впечатлением от пережитых волнений. Работы пришлось остановить. Я так решил, понимая, что дальнейшие усилия ни к чему не приведут, а только добавят число неизвестных и без того в очень трудной задаче. Мы с Агуарто составили отчет за истекшую неделю, но о том, что случилось, решили пока не сообщать. 
В лаборатории всё оставлено без изменений. Даже сбившийся коврик у кресла Агуарто я не тронул, чтобы во всех подробностях сохранить атмосферу того памятного вечера. 
Теперь большую часть времени я провожу в размышлениях, подолгу сижу среди своих творений и как бы заново привыкаю к ним. Обычное вдруг стало необычным, понятное — необъяснимым. И виной всему массивный, чем-то напоминающий уэллсовский марсианский треножник, ускоритель с синтезатором, в центре которого, будто глаз циклопа, поблескивает смотровое окошко, всё еще открытое, но уже безжизненно холодное. 
Пока мне удалось укрепиться в одном — это не результат постороннего воздействия и не галлюцинативный бред. Скорей всего, какое-то сопутствующее основному процессу явление. Но какое?.. И почему именно крест?.. С таким же успехом это гало (будем называть его так) могло иметь форму квадрата, круга, любой другой фигуры, а то и вовсе произвольные очертания… Я терялся в догадках и не мог даже предположить, в каком контексте следует понимать крест. Что это было? Мираж?.. Отголоски ветхозаветных кабалистических реставраций?.. Или… Вот это «или» больше всего смущало. А как же иначе? Неужели так легко открылась дверь в иное измерение?.. Нет, вряд ли. Да и цель опыта была другой. И потом, это странное свечение… Выходит, синтезатор, кроме всего прочего, испускал какие-то лучи. Этого только не хватало!.. Но ведь было же?! Вот только — что?.. Таинственное «икс», «пси» и прочее излучение?.. Ерунда! Электромагнитный спектр давно изучен, поэтому шансов на существование новых, еще не открытых диапазонов нет… Лучи просвечивали тело наподобие рентгена. А может, это и был эффект обычного рентгеновского просвечивания, только глаза почему-то приобрели способность видеть по-другому?.. Всё может быть. Тем более что при включении камеры поднялся уровень радиации. Пусть не намного, но все-таки… 
Живые скелеты… крест!.. Это надо же!.. Еще парочку призраков, и готово! Можно брать лицензию и выступать с аттракционом ужасов… Ну и дела! Серьезнейшая тема, сложнейшие эксперименты… И что теперь делать с этой дурацкой атрибутикой?.. 
Но крест, как ни крути, был. И с этим надо считаться. Хочешь не хочешь, а принимай к размышлению. И хоть доставил он мне хлопот, так вскружил голову, что я перестал отличать день от ночи, но в одном сослужил доброе дело — меня стали откровенно бояться. То ли Агуарто проболтался, то ли вид мой так подействовал на охранников, но я получил наконец возможность беспрепятственно ходить по берегу, чем сразу же воспользовался и стал ежедневно подолгу гулять. 
План побега созрел полностью. Осуществить его не сложно. Но гразер!.. Он держит меня как якорь. Наш джип для перевозки оборудования не годится. Вот если бы достать машину помощней… Но опять же — где? Конечно, можно пойти другим путем — всё уничтожить, а уже потом, оказавшись в более подходящих условиях, создать преобразователь заново. Но такое станет возможным только после заключительной серии испытаний, когда определится главное — стоит ли этой проблемой заниматься… 
Всё больше утверждаюсь в мысли, что мне с Агуарто и его компанией не по пути. Я должен, нет, просто обязан их переиграть. Они боятся! И мне это на руку. Боятся, быть может, не столько меня, сколько тех чар, которые будто бы исходят от аппарата. Ну что ж, пусть будет так! Не стану их разубеждать. Напротив, попробую еще больше усилить эффект, благо, что с моей внешностью сделать это нетрудно. 

26 мая  
Всё ближе тот день, от которого начнется отсчет нового времени. Пора бы определиться с местом под полигон и назначить дату. 
Прежде всего надо исключить гравитационное влияние Луны и Солнца. Пуск гразера придется производить ночью, причем в такой период, когда ближайшие соседи — Венера и Марс — будут находиться вне поля видимости. Согласно звездному календарю благоприятное положение планет приходится на конец августа — начало сентября. Времени в обрез, а у меня еще не закончена комплектация многих узлов. 
После истории с синтезатором надо быть особенно осторожным. Предусмотрено, кажется, всё. Выверен каждый шаг, учтено каждое возможное отклонение. Чувствительность системы аларм-сигнала доведена до предела. Мне вроде бы ничто не грозит, разве что земля разверзнется под ногами или толчок антигравитации швырнет неведомо куда… 
Попытки разобраться в случившемся по-прежнему успеха не имеют. До сих пор не могу понять, откуда взялся крест. Литература, которой я располагаю, не в состоянии объяснить загадку. Самое разумное — предположить, что свет приобрел какие-то особые свойства. Но опять же — вследствие чего?.. Да, тут не обойтись без помощи специалиста-оптика. Возможно, это было известное, но редкое явление, а может, я стал свидетелем чего-то нового, ранее не встречавшегося… При встрече надо будет поговорить с доктором Войцеховичем. Во время лазерного бума он был признанным лидером в этой области и открыл мне глаза на удивительный мир волн. Но не буду забегать вперед. Надеюсь со временем выяснить и это. 

31 мая  
Всё летит кувырком. Прилетел Эрестелли с ужасными новостями. Надо убираться с побережья, потому как сюда в любой момент может нагрянуть полиция. 
Что там у него стряслось и почему нами заинтересовалась полиция, не знаю, но теперь не сомневаюсь, что он оказался замешанным в каких-то темных делах. А как же гразер?.. Если я не управлюсь к сроку, подготовка пойдет насмарку. На заключительной стадии нужны идеальные условия, иначе и браться не стоит. Как быть, не знаю. Неужели всё развалится именно в тот момент, когда до финиша осталось совсем немного? 
Сразу после прибытия Эрестелли и Агуарто уединились в дальней комнате и часа полтора не показывались. Хмурый вид нашего высокопоставленного хозяина и отвлеченный взгляд, которым он, не поздоровавшись, окинул меня, были красноречивей слов. Я понял — случилось нечто экстраординарное. И, как оказалось, не ошибся. 
Устроившись в тени под навесом, я с нетерпением ждал окончания их переговоров. Время, казалось, остановило бег. Я беспокоился всё больше… 
Но вот на крыльце появился взъерошенный Агуарто. Заметив меня, он тут же подошел. 
— Собирайтесь, Адамс! Обстоятельства изменились. Нам надо как можно скорей покинуть это место. 
Я ожидал всего, только не этого. 
— Собираться? Но почему? 
Агуарто посмотрел на меня так, будто видел впервые, и раздраженно ответил: 
— Долго объяснять. Да и вряд ли вы поймете… 
— Но прекратить эксперимент сейчас — значит, свести на нет программу, полностью лишиться того, во что вложено столько сил и средств!.. — Я был сбит с толку, хотя и пытался что-то объяснить. — Вправе ли мы ставить под удар судьбу проекта, а вместе с тем рисковать будущим? 
— Вот именно будущим!.. — Агуарто назидательно поднял палец. — В том-то и дело, что рисковать будущим мы не имеем права. Понимаете, есть нечто поважней ваших испытаний… 
— Но что же все-таки случилось, черт побери? — Я был настолько огорошен, что готов был сорваться на площадную брань. 
— Наша фирма обанкротилась. Сеньор влез в долги, и теперь его разыскивают кредиторы. Надо срочно искать выход, а времени в обрез. 
Он врал. И я это видел. Нервозность и крайняя спешка выдавали его. Но мне ничего не оставалось, как и далее изображать из себя доверчивого осла. 
«Странные все-таки люди, — в который раз подумал я, — странные и очень опасные». 
— Прежде всего, отберите самое ценное из оборудования, — продолжал тем временем Агуарто. — На остальное просто не хватит рук. 
— И куда же мы переезжаем? — спросил я первое, что пришло в голову. 
Он сплюнул, целясь в банку из-под ананасов, и чуть слышно пробормотал: 
— Хотел бы я знать, каким будет завтрашний день. 
— Вы что, серьезно? — Я был удивлен до крайности. В его словах прозвучало отчаяние. А этого раньше не наблюдалось. 
Агуарто не ответил и нетвердой походкой зашагал к дому. У меня тут же возникло множество вопросов, я даже хотел остановить его, но потом понял, что теряю время, и поплелся в лабораторию собирать пожитки. 
Итак, всё рушилось. О побеге надо забыть. Я опять в полной зависимости от Эрестелли. Как быть? Что я могу противопоставить им? 
И тут мне пришла в голову мысль использовать для дальнейших работ пещеру Рио де Плато. Я хорошо знал те места и наверняка сумел бы найти способ убраться оттуда после заключительной серии опытов. В пещере можно укрыться на долгое время. И потом, вряд ли кто надумает искать нас в горах. Пока я вынужден помогать им и в то же время остерегаться, искать свой путь, оберегая память Эльзы, а вместе с ней и свою хрустальную мечту. Но кто я есть?.. Связавшись с этими людьми, я стал терять веру в чистоту своих помыслов, а вместе с тем перестал слышать голос совести. Может, я запутался или незаметно попал под влияние внешне обаятельного Агуарто? Нет, я не потерял себя, не совершил ничего предосудительного, такого, о чем впоследствии мог бы жалеть. А может, я слишком приблизился к роковой черте, завис над бездной и теперь балансирую один… между всеми?.. 
Меня отвлек от дум Агуарто. Он пришел сообщить, что Эрестелли желает со мной поговорить. 
Эрестелли был один. Он очень изменился. Исчез аристократический лоск. Лицо осунулось, постарело. Оказывается, он красил волосы. Среди остатков некогда красивой волнистой завивки густо пробивалась седина, которой раньше не было. Двух- или трехдневная щетина в сочетании с потной грязной рубахой делали его похожим на портового грузчика. Только глаза оставались прежними. Тусклые, будто подернутые сизоватой мутью, они светились холодной яростью и не оставляли никаких надежд противостоять их испепеляющей силе. 
Я присел на диван рядом с Агуарто и приготовился отвечать на вопросы. 
— Так вы не знаете, чем было вызвано столь напугавшее Сьена видение? — первым делом спросил Эрестелли. 
— Нет. Объяснение пока не найдено. 
— Хорошо. Пусть будет так. — Эрестелли, казалось, удовлетворился ответом, хотя, готов держать пари, ни на йоту мне не поверил. — Сейчас важней другое. Сможем ли мы опробовать гразер с учетом возникших осложнений? 
— Сможем, — уверенно ответил я. — Но с одним условием — перерыв в работе не должен превышать двух недель. 
— Проклятье! — впадая в бешенство прорычал Эрестелли. — Этого я как раз не могу обещать. 
— Надо быстрей сворачиваться и уходить, — рискнул высказать свое мнение Агуарто. 
— Заткнись, болван! — Эрестелли всё больше свирепел и уже не стеснялся в выражениях. — Твои мозги совсем проспиртовались и высохли от безделья! Мне нужен гразер… сейчас… в ближайшее время!.. Это единственная возможность вернуть утраченное! 
— Но оставаться здесь нельзя. Это чистейшее безумие! 
— Подожди, — отмахнулся Эрестелли. — Дай подумать. 
И тут я решил, что пробил мой час. Стараясь выглядеть как можно более безразличным, я поведал о пещере Рио де Плато, расставив акценты так, будто лучшего места для наших целей не сыскать. 
— А что? — оживился Эрестелли. — Неплохая идея. Только где она, эта пещера? 
— На юго-восточных склонах хребта Охонгас. 
— Далековато! — Оживление сменилось разочарованием. — Но выбора, кажется, нет… — Он немного поразмыслил и уже другим, решительным тоном добавил: — Да! Выбора действительно нет! И потом нельзя забывать о том, что, разыскивая нас, они перевернут весь Континент, а туда заглянуть не догадаются. Это не наш почерк. И в этом наше спасение! 
— Прекрасная мысль! — воскликнул Агуарто, нисколько не обидевшись на грубую выходку патрона. — Мы устроимся под землей и на этот раз оставим их с носом. 
Эрестелли заметно повеселел. 
— Теперь слушай внимательно, — обратился он далее к Агуарто. — Мой самолет для этой цели не подойдет. Завтра я пришлю транспорт с экипажем из наших парней. Сборы начинайте немедленно. Но учти — ни одна душа не должна догадаться о том, чем тут занимались… 
Убедившись, что Агуарто всё правильно понял, он обратился ко мне: 
— Запомните, Адамс, разработки должны быть завершены в срок. Отправляйте всё, что посчитаете нужным. Остальное не ваша забота. Вопросы и предложения давайте сразу, пока не начали демонтаж. 
Я с трудом сдерживал радость и сказал первое, что пришло в голову. 
— Прежде всего надо переправить электростанцию из подвала. Без нее не обойтись. 
— Ты слышал? — тут же следует взгляд в сторону Агуарто. — Делай, что хочешь — ломай стены, вскрывай полы, но чтобы к утру распоряжение было выполнено. 
— О’кей, патрон! — с готовностью ответил тот. 
Через час Эрестелли улетел, а мы стали собираться. К вечеру дом походил на взятую штурмом крепость. Молодчики Агуарто крушили всё подряд. Со звоном вылетали стекла, рушились перегородки. Известковая пыль забивала легкие, разъедала глаза. В лучах заходящего солнца изуродованное ранчо имело еще более неприглядный вид. Я глядел на него с чувством искреннего сострадания и не без грусти думал о предстоящей разлуке с полюбившимися местами. Как бы там ни было, а именно здесь идея окончательно сформировалась, приобрела надлежащую форму. И мне никогда не забыть тех радостных минут, в которых навсегда соединились и чудные красоты дикого побережья, и приглушенное дыхание приправленного подглубинной синью моря, и вспышки озарения, всегда такие неожиданные, но вместе с тем подготовленные самим отсчетом времени, и сладкая истома в предчувствии великих, еще никем не сделанных открытий… Я знал, что установка моя далека от совершенства. Но это ничуть не огорчало меня. Не сомневаюсь, в будущем гравитационные преобразователи будут иметь иную форму. Но это когда еще произойдет!.. Пока же мой аппарат остается первенцем и выполнен так, насколько позволяет уровень современной инженерной мысли. Конечно, несколько тонн основных и вспомогательных конструкций — это многовато. Но, с другой стороны, это ничто по сравнению с массой ныне действующих стационарных ускорителей. 
Да, теперь окончательно ясно — Эрестелли ставит на меня, как на последнюю карту. Или он выигрывает, или, в лучшем случае, лишается своих капиталов. Но выигрыша ему не видать. А пока я буду играть ту роль, которую мне определили… 
Взгляд Эрестелли… Его невозможно забыть!.. Так смотрят на обреченных. Жуткая смесь ненависти, жестокости и презрения. Нет! Не могу передать словами то, что пробивается в чертах его лица. Теперь я хорошо понимаю Агуарто, который в присутствии патрона начинает дрожать и запинается на каждой фразе. Страшный человек! И я тоже его панически боюсь. Жаль все-таки, что его не было при испытании синтезатора. Как бы он повел себя?.. 
После всей этой кутерьмы страшно болит голова. А завтра трудный день. Подручные Агуарто управятся только к утру, поэтому мне вряд ли удастся выспаться. По всему дому раздается такой топот, будто внизу резвится стадо слонов. Вот-вот должны отключить свет. Надо поторопиться, чтобы успеть сделать последние приготовления. 

30 июля  
Как и следовало ожидать, в пещеру после меня никто не заглядывал. Вещи и аппаратура, которая была оставлена за ненадобностью, оказались в полной сохранности и даже не были тронуты сыростью. Разветвленная система ходов в сочетании с просторными камерами позволила нам разместиться ничуть не хуже, чем на ранчо. Глухие окрестности, прекрасная естественная маскировка… Нас здесь наверняка не найдут. Тем не менее Агуарто приказал укрыть вертолет и запретил разводить открытый огонь в любое время суток. 
Трудно сказать, прав он или нет. За эти дни я только два раза слышал гул самолетов, пролетавших на большой высоте. Даже зверья в округе не было. Одни лишь птицы перекликались в каменных торосах. Но вскоре и они не выдержали нашего соседства. 
Пилоты обслуживающего нас вертолета, а их трое, большую часть времени возятся с машиной. Два раза в сутки — утром и вечером — Агуарто отзывает их на связь с шефом, и тогда они уединяются в кабине. 
Я тоже предоставлен себе и делаю, что захочу. На первый взгляд может показаться, что люди тут живут, не замечая друг друга, и практически не общаются. Но это далеко не так. Я слышал, как однажды Агуарто отчитывал охранника, задремавшего на посту. Можно было подумать, еще немного — и от того останется мокрое место. Агуарто тоже необуздан в гневе, и я уже несколько раз в этом убеждался. Он не церемонится со своими соумышленниками, а те ему ни в чем не прекословят. Наверное, им платят большие деньги, и ради этого они готовы терпеть. К тому же Агуарто партнер Эрестелли, его наместник, а с тем вряд ли кто осмелится спорить. 
Я быстро перестроился и легко наверстал упущенное. Теперь меня не столько беспокоит вопрос сборки преобразователя, сколько выбор места предстоящих испытаний. Дело в том, что подступающая к пещере гряда и ровное как стол плато мало отвечают условиям эксперимента. Нужен более надежный щит от боковых помех. Лучше всего подошла бы глубокая межгорная впадина. Придется искать, а значит, подключать к работе вертолет. Иного выхода я не вижу, поскольку искусственная защита не даст результатов. 
Вчера поделился своими соображениями с Агуарто. Тот долго не соглашался, ссылаясь на недопустимость демаскировки, и вообще договорился до того, что считает мои требования чудачеством, капризом и даже скрытым саботажем. Он был изрядно пьян, поэтому я решил не обращать внимания на его слова. Но должен заметить, в последние дни он стал совсем другим — часто срывается, переходит на крик и вообще позволяет себе черт знает что. Пришлось применить испытанное средство. Я сказал, что больше не буду покрывать его безобразия и обо всем доложу Эрестелли. Этого оказалось достаточно. Агуарто притих и, немного поворчав, отправился договариваться с экипажем. 
Рекогносцировку решили начать через два дня. Не знаю, управятся они сами? Не хотелось бы в такое время отрываться от основных дел. Всё, что требовалось, я объяснил. Ничего сложного здесь нет. Надо найти округлую симметричную котловину диаметром три-четыре километра, защищенную со всех сторон толщами скальных выходов и с удобной площадкой внизу. По замыслу гразер должен быть направлен строго вверх так, чтобы луч не задел какую из вершин. Если на дне окажутся деревья, их надо спилить. Вот и всё. Была бы карта — вопрос бы решился за несколько минут. Но всего не предусмотришь… 
К дневнику, чувствую, остыл. Личные переживания отошли на задний план и как-то затушевались. Предстартовая лихорадка всё больше дает о себе знать. Впервые в жизни стал принимать снотворное, но и это мало помогает. В последнее время пристрастился сидеть в пещере у костра и бездумно смотреть на танцующие языки пламени. Скорее бы!.. 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 

ДОРОГА В НИКУДА 

1 

Дорога на Рио де Плато затейливо петляла меж покрытых курчавой порослью круч. Едва намеченная в слежавшемся гравии колея настолько заросла травой, что временами терялась, и тогда Мелвин, как заправский следопыт, был вынужден отыскивать ее чуть ли не на ощупь. В этих местах редко кто бывал. И если здесь проезжали после весеннего паводка, то в последний раз — никак не позже начала лета.
Поездка в пещеру Адамса организовалась, можно сказать, случайно. Члены комиссии внимательно изучили дневник, но с выводами не спешили. «Эффект Адамса» ошеломил всех. Проблема «Объекта Крейц» получила совершенно новое истолкование. Вместе с тайной большей частью рассеялись и подкрепляющие ее домыслы. Но вместе с тем записки Адамса высветили множество новых вопросов.
Как только стало известно о последнем пристанище Адамса, Блэкфорд и Ланке решили побывать на Рио де Плато и осмотреть пещеру. В ней могло остаться что-то из применявшегося при проведении опытов оборудования. Это помогло бы понять принцип действия гразера, так как приведенные в дневнике расчеты уничтожил огонь.
Рейдер предложил вертолет, но они отказались. Решили отправиться в горы наземным путем, как это в свое время делал Адамс.
Узнав о готовящейся поездке, Стефан Циммер не остался в стороне. Действуя всеми правдами и неправдами, он уговорил Рейдера и помог Джесси Фрайтон вырваться из-под опеки наблюдавших за ее здоровьем врачей.
Сборы были недолгими. Рейдер выделил в распоряжение экспертов служебную машину, пожелал удачи и предупредил, чтобы долго не задерживались.
Большую часть пути Блэкфорд и Ланке молчали. И не потому, что говорить было не о чем. Дорога, маршрут следования, сменяющиеся картины — всё это в какой-то мере сближало их с Адамсом, помогало понять его настроение, переживания и, возможно, даже мысли. Дневник раскрыл душу этого человека, его боль, трагедию, с годами переросшую в болезнь.
Стефан и Джесси сдержанно переговаривались. Мелвин был за водителя.
Осенние краски становились всё ярче. В листве прижавшихся к обочине осин то тут, то там вспыхивали багряные и желтые мазки, еще более контрастные на фоне глубокого осеннего неба. Рядом веселой змейкой вился ручеек. Он то и дело пересекал колею, сыпал в открытые окна свежестью и жгучими брызгами. По радио передавали концерт струнной музыки. Светлые прозрачные аккорды как нельзя лучше передавали благолепие увядания.
Но вот показался остроугольный зуб останца, который возвышался посреди долины ручья.
— Здесь должен быть поворот на плато, — сказал Мелвин и, притормозив на краю подмытого водой берега, развернул добытый у спелеологов план.
— Вы рассчитываете подняться на эти скалы? — спросил Ланке, разглядывая внешне недоступные склоны с отпрепарированными наслоениями застывших лавовых потоков.
— Всё будет зависеть от дороги, — ответил Мелвин и показал на уходящий вправо каньон. — Смотрите, здесь, кажется, есть проход. И место соответствует плану.
— Верно, — поддержала Джесси. — Это вулканическое плато дальше сменяется массивом известняков, а там, на границе, находится пещера.
— Постараюсь вести машину с предельной осторожностью, — сказал Мелвин. — А в случае опасности мы прервем маршрут.
— Вот-вот! — кивает Ланке. — Нам следует всего остерегаться. Особенно сейчас, когда до развязки остались считаные часы. Чем дальше мы забираемся в горы, тем более странные мысли одолевают меня… Конечно же, Адамс был сумасшедшим. И ни один нормальный человек не сможет повторить того, что удалось ему.
Торжественно и скорбно прозвучали заключительные аккорды скрипичного финала. Обзор новостей сводился главным образом к освещению итогов предвыборной кампании. Мелвин выключил приемник и направил машину в гору.
Подъем оказался не столь безнадежным. Справа впритык подступали многоярусные каменистые осыпи, сменяющиеся массивными выходами вулканических туфов. Слева тянулся невысокий бордюр из крупных, уложенных как попало глыб. За ним откос резко обрывался. Туда, в глубину ущелья, старались не смотреть, а следили больше за дорогой, взбиравшейся крутым серпантином к изрезанной кромке заоблачного плато.
Наверху их встретил сильный встречный ветер. На краю останавливаться не стали. Двинулись к изрезанным морщинами гольцам. Где-то там, на подступах к ним, находилась конечная цель путешествия.
Неожиданно, как и тогда, на подходе к «Объекту», Мелвина охватило неприятное чувство, будто за ним исподтишка наблюдают. «Откуда всё это… — прислушиваясь к самому себе, в очередной раз подумал он. — Кругом голые камни. Не только человек — мышь не проскользнет незамеченной». Он выбил из пачки сигарету, закурил и, чтобы отвлечься, попросил Блэкфорда включить радио.
Из динамиков ударил разноголосый вой помех. Блэкфорд убавил громкость и занялся настройкой. Но эфир словно взбесился. Режущие слух звуки слились в сплошную какофонию, вызывая недоумение непривычным сочетанием вынырнувших из бесконечности тональностей и тембров. Сквозь плотный шумовой заслон не пробивалась ни одна станция. Какое-то время так и ехали под аккомпанемент хриплого скрежета, разбойничьего посвиста и улюлюканье всех демонов мира.
Первой не выдержала Джесси.
— Довольно, профессор! Прекратите! — взмолилась она. — Сил больше нет слушать это.
Блэкфорд выключил приемник.
— Странно! — вполголоса пробормотал он. — Что бы это могло значить…

2 

Тем временем граница верхнего структурного этажа надвинулась вплотную. Места, мимо которых они следовали, в полной мере оправдывали свое название. Повсюду царили красные и коричневые тона самых разных оттенков. Одновременное сочетание бордовых, алых, сургучных и черных цветов придавало местности фантастический вид, а разбросанные по осыпям пятна рыжих железистых охр еще больше усиливали цветовой контраст.
То тут, то там вспыхивали под солнцем осколки снежно-белых и голубоватых халцедонов. Жирным смолистым блеском выдавали себя золотисто-шоколадные опалесциты. Обломки и даже целые стволы окаменевших деревьев, накопившиеся на ровной поверхности плато за сотни лет выветривания, в беспорядке лежали поверх пластов разрушенного туфа и были прямыми свидетелями некогда разразившейся здесь катастрофы. Желтые, зеленые, красные яшмы из жил и прослоев, отмытые дождями и отполированные ветром, слагали массивные, далеко тянущиеся нагромождения.
— Так почему все-таки взорвалась установка? Что недоучел Адамс и как это увязать с первыми, удачно проведенными испытаниями?.. — Эти вопросы прежде всего интересовали Мелвина.
— Мне трудно утверждать что-то с уверенностью, — издалека начал Блэкфорд. — Эффект сработал. Причем в полную силу. А этого никто не ожидал. Трудно… очень трудно восстановить, как это было. И всё же я попробую. Итак, главная причина неудачи мне видится в неисправности самого гразера. В схему закралась ошибка, и впоследствии она сыграла роковую роль. Как и предполагалось, образование вакуум-эффекта привело к искажению гравитационного поля, но не постепенному, а скачкообразному. Адамс это предвидел, но рассчитать не смог. Как всё происходило, остается только догадываться. Возможно, первичный импульс усилился гразером, а может, до этого не дошло. Возможно, действительно возникла микрочернода, о которой Адамс упоминал в дневнике. Ясно одно — эксперимент стал неуправляемым. А дальше сами знаете… Наверное, сначала был обычный взрыв. И даже не очень сильный. Но гравитационный всплеск, зародившийся несколько ранее, продолжал возрастать и через какие-то доли секунды достиг колоссальных значений. Взрывная волна на полпути затормозилась, а потом с еще большей силой устремилась к центру, вызвав тем самым повальные разрушения в лесу. Волна остановилась, по ее границе произошло замыкание части пространства, и в результате сжатия образовался протонит: сперва в виде рассеянного ореола, а потом — в конечной стадии цикла — единой массой в эпицентре…
— Скажите, профессор, а вы допускаете мысль, что в момент срабатывания вакуум-эффекта пространство — в какой-то его части — способно стать анизотропным или, другими словами, неоднородным в разных направлениях? — спросила Джесси.
— Анизотропным? — Блэкфорд подумал. — Наверное, нечто подобное могло бы иметь место в случае… скажем, в случае возникновения сфокусированного гравитационного импульса, в частности усиленного гразером. А почему это вас заинтересовало?
— Кажется, я догадываюсь, откуда взялся крест.
— Вы!.. — недоверчиво пробормотал Ланке, но тут же прикусил язык и обратился в слух.
— Да, я долго об этом думала. Крест стал для меня как бы заклятьем, замком, не открыв который, не постичь тайны «Объекта». Его видели — значит, он был. Объяснение феномену черного креста есть. И лежит оно в основах классической кристаллофизики. Пространство, конечно, в самом общем смысле можно представить в виде кристалла с однородными по всем направлениям свойствами. Скорость распространения света в такой среде одинакова по всем координатным осям: влево, вправо, вверх, вниз. А что произойдет, если с одной из осей совместить гравитационный луч? Очевидно, в этом направлении изменится результирующий гравитационный потенциал, а как следствие, кривизна пространства —  времени. Изменятся свойства пространства, и оно перестанет быть однородным.
— Допустим, это так, — сказал Блэкфорд. — Но при чем тут крест?
— Согласно положениям кристаллооптики, в природе существует три вида кристаллов: изотропные, одноосные и двухосные. Изотропный кристалл однороден, и луч света распространяется в нем по всем осям с одной и той же скоростью. Абстрактная модель такого кристалла — шар с центром, соответствующим началу координат. Одноосные кристаллы являются примером анизотропии первого рода. В них вследствие особенностей атомных упаковок скорость распространения волн вдоль одной из осей отлична от двух остальных координат. Если выбранную в качестве иллюстрации сферу сплюснуть по этой оси, то она превратится в эллипсоид вращения. А это и есть модель одноосных кристаллов, причем чем больше разница скоростей, тем более уплощенный вид приобретает эллипсоид. И, наконец, двухосные кристаллы представляют собой пример анизотропии второго рода. В них все три направления характеризуются разными свойствами. Модель таких кристаллов — более сложный эллипсоид, в котором координатные оси различны. Очень эффектно выглядят кристаллы в поляризованном свете, причем каждый тип отличается своими кристаллооптическими свойствами и набором коноскопических фигур[12]. Так вот, главной коноскопической фигурой одноосных кристаллов, что больше всего подходит под наш случай, как раз и является черный крест, окруженный интерференционной радужной оболочкой. Эта фигура точь-в-точь попадает под описание Гартнера и Адамса. Видите, как всё оказывается просто. И никаких чудес…
— Вы молодчина, Джесси! — торжественно провозгласил Блэкфорд. — Какой же я осел! Конечно, коноскопия! И только она! Самому мне, правда, не приходилось видеть такие фигуры, но я слышал, что этот метод широко применяется для диагностики кристаллов под микроскопом.
— Постойте! — засомневался Ланке. — Но ведь коноскопические кресты не возникают сами по себе. Для того чтобы их наблюдать, нужны особые линзы, преобразователи света, да мало ли что еще…
— Вы совершенно правы. И всё же я целиком поддерживаю Джесси. Вспомните сцену испытания синтезатора у Адамса. Там не было никакой дополнительной аппаратуры, но тем не менее оба экспериментатора ясно видели собственные кости. К тому же Адамс, как, впрочем, и остальные свидетели, описывал какое-то специфическое свечение вокруг экспериментальной установки. Думается, и это возникло неспроста. Скорее всего, излучение от нее действовало каким-то образом на свет и на глаза наблюдателей одновременно, вызвав тем самым устрашающие зрительные образы.
— Но во время испытания камеры гразер не был включен. А крест был. Выходит, причина не в гразере?
— Этого мы как раз и не знаем. Гразер мог отреагировать на случайный импульс… А может, причина не в нем. Что нам известно о том же синтезаторе?! Ничего. Однако теперь мы можем утверждать, что явление, которое наблюдали очевидцы, имеет физическую природу и не относится к разряду мистификаций.
— Сдаюсь! — сказал Ланке. — Теперь и мне многое становится ясным. Набор вызванных Адамсом эффектов, включая и последовавший в конечном итоге взрыв, никак не мог быть заранее предусмотрен, так как он сам не ведал, что творил…
— Кажется, подъезжаем, — известил Мелвин и направил машину в узкий проход между нагромождениями грязно-серых ноздреватых кварцитов.
Снова двинулись и нависли над головами скалы. У подножия извилистого обрыва остановились. Кругом по-прежнему не было ни души. Один лишь хаос голого, бесприютного камня, когда-то перемешанного с особой тщательностью и старанием.
На поиски пещеры ушло около часа. И если бы не ориентиры, указанные спелеологами, ее вообще бы не удалось найти. На этот раз повезло Стефану. Он первым наткнулся на замаскированный лаз. У входа не было заметно никаких следов пребывания людей. И только в отдалении, на крохотной площадке, Мелвин обнаружил потеки машинного масла.
Как странно. Еще недавно здесь жил и работал Адамс. Он выходил из-под земли встречать солнце и, наверное, также смотрел на величавые, как сама вечность, горы. Казалось, его дух до сих пор охраняет подступы к месту своего последнего пристанища, следит за всем и всеми из глубины иссиня-черных провалов…
Мелвин вспомнил про радио и попробовал еще раз настроиться на какую-нибудь станцию. Но всё было напрасно. Эфир продолжал безумствовать. Многоречивая мешанина голосов крошила остатки хрупкой тишины, вскипала в каменных крутях, выплескиваясь оттуда искаженными до неузнаваемости отзвуками.
То ли от этого, то ли от чего другого, но ему вдруг стало страшно. Не в силах побороть в себе ощущение стороннего присутствия, он приказал как можно тщательней обыскать местность, а сам, забравшись на облитый накипным лишайником уступ, долго высматривал в развалах взлохмаченного плитняка хоть какие-то признаки движения или следы выставленной засады.
Нет, всё спокойно. Ни одна тень не шевельнулась среди отвесных круч, восставших когда-то на пути своенравного потока из лавы, шлака и пепла. И все-таки неуверенность просочилась в кровь. Она, как и прежде, мешала сосредоточиться, а главное, вынуждала усомниться в целесообразности собственных действий. Но откуда всё это? Что лишает веры?.. Или кто?.. Гарсия?.. В это трудно поверить. А вдруг и впрямь в пещере кто-то есть? Нет! Гарсия не настолько глуп, чтобы сидеть тут в бездействии. Какой в этом смысл? Хотя… Он ведь не знает о дневнике, а значит, не догадывается, что база рассекречена.
«Ладно, хватит валять дурака! Пора двигаться дальше», — оборвал себя Мелвин и заспешил к собравшимся внизу экспертам.
— Ничего, — покачал головой Блэкфорд, как только он подошел. — Мы осмотрели всё, заглянули в каждую щель, ощупали каждый выступ.
— Просто поразительно! — добавил Ланке. — Никогда бы не подумал, что здесь располагался целый лагерь. Действовали с величайшей осторожностью. Будто и не люди вовсе, а духи какие-то… фантомы…
Мелвин ничего не сказал, а лишь мысленно выругал его за неуместное сравнение.
— Что будем делать? — спросила Джесси, с тревогой оглядываясь по сторонам.
— Я, Стефан и доктор Ланке займемся пещерой, — поколебавшись, ответил Мелвин и далее, предвидя вспышку недовольства, тактично добавил: — Вам с профессором лучше остаться наверху.
Блэкфорд решительно запротестовал.
— Как же так! — замахал он руками. — Стоило ли забираться в такую даль, висеть над краем пропасти, ежесекундно рискуя свалиться туда, и всё лишь для того, чтобы в решающий момент оказаться не у дел?! Нет, вы как хотите, а я не останусь! Я должен быть там! — Он смахнул со лба прядь растрепанных волос и ткнул пальцем в распахнутый зев подземелья. — Я должен сам во всем разобраться, понять задумки этого, в высшей мере непостижимого Адамса, удостовериться собственными глазами, что он на самом деле был… существовал.
Мелвин понял — спорить бесполезно. Судя по выражению лиц Стефана и Ланке, их тоже не устраивало такое решение, а на Джесси он и вовсе взглянуть не посмел, зная, что ничего кроме упрека от нее не последует.
В нарушение всех правил, от наружного наблюдения пришлось отказаться. Машину оставили на вертолетной площадке. Приготовили фонари, страховочные веревки и, построившись гуськом, вступили в устоявшееся тысячевековое безмолвие…

3 

Вначале продвигались в узком тоннеле с большим трудом. Изъеденные кавернами стены то разбегались, то выпирали навстречу, заслоняя ускользающее в глубь горы чрево подземного резервуара. Дальше камни стали отступать, приподнялась кровля, а под ногами, взамен осклизлых, навороченных как попало глыб пролегла ровная присыпанная известковой крошкой поверхность.
Переход не занял много времени. Минут через десять добрались до грота. Красота Плутонова царства была неописуемой.
Как и следовало ожидать, пещера служила убежищем для большой группы людей. Сохранившийся порядок свидетельствовал о дисциплине среди поселенцев. Пустые консервные банки и мусор складывались на дно неглубокого сухого колодца; посуда и прочая кухонная утварь были чисто выскоблены и уложены в оборудованные ниши недалеко от воды. В центре грота на возвышении, под брезентовым пологом, угадывались ряды массивных угловатых предметов. Приблизившись к ним, Мелвин сдернул брезент, и глазам экспертов открылись штабеля разнокалиберных ящиков, судя по всему с продуктами. Между ними в оплетке проводом лежали части каких-то аппаратов, пластины с микросхемами, всевозможные измерительные приборы, неизвестно как попавший сюда огромный резиновый мяч, устройство наподобие циркового перш-балансира с какой-то спиралеподобной конструкцией в фокусе, уплощенное, похожее на тракторную гусеницу, но перекрученное, как лента Мёбиуса, изделие из темно-серого металлоподобного материала с многочисленными щелями и шиповидными выступами, стопка книг с истрепанными закладками, измятая одежда и еще много такого, что сразу и не поймешь, для чего это нужно.
Покопавшись в куче странного хлама, Ланке присвистнул:
—  Ну и дела! Полнейший нонсенс! Недостает лишь пояснительной записки на тарабарском языке.
— Опять вы со своими шутками, — недовольно сказал Мелвин.
— Какие там шутки! Вот, пожалуйста. — С этими словами Ланке вручил ему затейливо изогнутый сетчатый обруч.
Мелвин осторожно принял хрупкую конструкцию, повертел ее и, не придумав ничего лучшего, передал Блэкфорду.
— Просто уму непостижимо, — пробормотал профессор, едва взглянув на необычное решето, после чего поспешил присоединиться к доктору.
Мелвин решил не мешать экспертам и на пару со Стефаном стал осматривать пещеру.
Грот заканчивался тупиком. В одном из боковых ответвлений они обнаружили свернутые одеяла и матрасы. Здесь тоже царила чистота.
Мелвин начал перебирать вещи, но тут почуял неладное. Вокруг что-то неуловимо изменилось. Он напрягся. Только сейчас по-настоящему дошло: это состояние действительно отражало реально существующую опасность. В мозг неведомо каким путем проникла сторонняя сила. Она отвлекала, размывала границы между возможным и неосуществимым. Стало жарко. Учащенно забилось сердце. В голове закружились обрывки знакомых — а может, незнакомых — событий ли… сопоставлений… Из своей жизни?.. Из чужой?.. Из прошлого ли?.. Будущего?.. Они теснились, наседали, путались в наплывах полузабытых снов, похожих на действительность… ставших почему-то действительностью…
То же случилось и с остальными. Это было настолько неожиданно, что застигнутые врасплох люди остановились кто где был и стали недоуменно озираться, пытаясь уловить в сомкнувшейся, осязаемо вязкой тишине признаки наметившихся перемен. Лучи фонарей запрыгали, заметались по высокому, замазанному тенями своду, выхватывая то тут, то там гроздья отливающих полупрозрачной белизной натеков.
Пылающим лицом Мелвин уловил колыхание подопревшего воздуха. Он поднял глаза и увидел, как в дрожащем облаке пыли сорвалась к выходу потревоженная стая летучих мышей. Уши заложило. Во рту появился сладковатый вяжущий привкус.
Но то, что случилось дальше, и вовсе не поддавалось описанию. Сперва где-то в глубине каменного мешка зародился тихий мелодичный свист. Да-да, тот самый, который он теперь узнал бы и выделил среди всех остальных звуков. По телу знакомо пробежала волна озноба. Сколько раз после той злополучной ночи в Гартенберге просыпался он, словно как от этого, неведомо для чего предназначенного сигнала. Лежал и не мог заснуть, терзаясь от непостижимости того, что тогда произошло. И вот опять… Как предвестие новых испытаний…
Свист усиливался, и уже нельзя было разобрать, откуда он исходит. Звучало всё, сверху донизу. Басовитым органом отзывались налитые колонны сталактитов. Тонкими переливами вторили гирлянды сросшихся, будто замороженных кристаллов.
Потом всё стихло. В воздухе замельтешили крошечные, возникающие из ничего искорки-сполохи. Дышать стало легче, хотя невидимые течения всё больше наэлектризовывали атмосферу.
Но что это?.. Громкое эхо сорвалось с высоты и всей тяжестью обрушилось Мелвину на плечи. В висках неистово застучало: «Засада!.. Теперь всё, конец!» Он вытер лоб и заметил, что кожа на лице утратила чувствительность, словно это и не кожа вовсе, а кусок отслоившейся штукатурки. «Спокойно! — одернул он себя. — Чему быть, того не миновать. Главное — держаться вместе…» 
Но команды к сбору не потребовалось. Все и так сбились на пятачке в центре грота. Оружие в таких случаях бесполезно — он это знал, и любая попытка извлечь пистолет могла только ускорить развязку. Сжав кулаки, Мелвин подался вперед и — будь что будет! — решил достойно встретить неизбежное…
Но зачем они включили радио? Да еще так громко!.. К чему это вступление с ужасающим завыванием искаженных до неузнаваемости голосов? Да и голоса ли это?.. Похоже, всё те же осатаневшие помехи. Или все-таки голоса?.. Кое-какие звуки действительно напоминают слова. И даже не слова, а скорее бессвязную мешанину из множества произносимых одновременно слов…
Снова наступила тишина. Пропали скачущие блики, но вместе с тем заметно посветлело. И тут без всяких видимых причин голова у Мелвина стала необыкновенно легкой, ясной, как и всего-то было несколько раз в жизни. Но откуда это чувство и почему появилась уверенность, что вот-вот раздвинутся пределы достижимого?..
— Чиула-ули-и-и… — пропел под потолком странный высокий Голос . — Чиула-ули-и-и… — и резко снизился, словно кто-то там, наверху, покрутил ручку настройки. Потом еще и еще, на разные тона, без перерыва, сплошной чередой…
И тут его как ударило. В мозгу что-то сдвинулось, отслоилось. Из глубины сознания разом подключились дотоле незадействованные центры, и он стал сперва с величайшим трудом, но затем всё отчетливей понимать смысл произносимых фраз…
Голос  взывал буднично, без интонаций и, вне всяких сомнений, был обращен к нему. Но откуда он вещает? Нельзя было понять, действительно ли звук наполняет пещеру или же Голос  биоимпульсами проникает в мозг.
Мелвин нашел в себе силы отвлечься и с чувством нарастающего беспокойства перевел взгляд на экспертов. Те стояли как зачарованные.
Голос  уже не гремел, а звучал ровно, пробуждая первородный, веками дремавший в сознании предков инстинкт с готовностью откликнуться на этот зов.
«Но это невозможно!» — взбунтовалось, закричало каждой клеточкой его раздираемое противоречиями существо.
— Возможно… возможно… возможно!.. — докатилось из глубины подземелья, и нельзя было понять: то ли это эхо, то ли ответ на невольно сорвавшийся возглас.
— Боже, что это? — скорее почувствовал он, чем услышал испуганный шепот Джесси. — Неужели снова… — Она замерла, потому как сверху вновь обрушился каскад режущих звуков.
— Не бойтесь, вам ничего не угрожает. Будьте благоразумны и доверьтесь предопределению…
— Что за чертовщина? — очумело завертел головой Ланке. — Нас что, разыгрывают? Или опять напускают химер?.. — В нем внезапно проснулась агрессивность. — Ну, я им покажу!.. — С этими словами он схватил увесистый булыжник и стал примеряться, куда бы им поудачней запустить.
— Вам ничего не угрожает… — продолжал взывать Голос . — Ваша жизнь в безопасности…
Мелвин понял — если не попытаться что-то изменить, повторение будет длиться до бесконечности. Поэтому он первым включился в игру, которой и названия-то не подберешь. Впрочем, об этом он подумал позже, а тогда скорее подчинился внутреннему позыву, мало во что веря, но и не желая протестовать.
— Что означают эти заверения и кто вы, чтобы отвечать за нашу безопасность? — спросил он.
— Перед нами общая задача, — бесстрастно ответил Голос . — Поэтому вам предоставлена возможность вступить в релятивно-адекватный[13] контакт.
— Контакт?.. — прошептал онемевшими губами Блэкфорд и затем, как бы заново постигая смысл произнесенных слов, переспросил: — Вы сказали — контакт?
— Именно так. — В Голосе  изменилось тембровое звучание, и он окончательно обрел свойственную человеческой речи окраску. — Его цель — выяснить причины самозародившегося гиперпространственного резонанса.
— Но кто вы, откуда и как оказались здесь? — Блэкфорд был в шоке, хотя и старался держаться.
— Об этом будет сказано тоже. Объяснено будет всё, что поддается объяснению…
Голос  говорил неторопливо, без акцента, с полным соблюдением требований лингвистики и правил пунктуации. Не было только интонаций и разделительных пауз между предложениями. Правда, отдельные слова и даже целые группы слов произносились как-то по-особому, выделялись из общего потока слов.
— Представления о строении оформившегося к моменту осмысления микро-мегастениума, основанные на эмпирическом опыте поколений, являются частью наследственного кода. Они незыблемы и неистребимы, поскольку существуют на уровне подсознания независимо от воли и желания индивидуума и в подавляющем числе случаев играют тормозящую роль в формировании абстрактной стороны интеллекта. Вместе с тем знания, приобретенные вами в результате соприкосновения с проблемой, получившей название «Объект Крейц», дают нам возможность открыться в надежде на то, что именно вы, как наиболее подготовленные случаем представители этой цивилизации, сумеете понять значимость происходящего… Мы проявились в этой части пространственного спектра с конкретной целью — выяснить причину всплеска гравитационного излучения, что, в свою очередь, вызвало распространение волны, возникшей вследствие взаимодействия больших масс материи…
— Так вы действительно оттуда… из космоса?.. — слабо выдохнула Джесси.
—  Да. Но из космоса другого, отличного от ваших представлений о соотношениях основополагающих начал.
— И что из этого? — пытаясь подстроиться под тот же тон, спросил Блэкфорд, но не выдержал роли и саркастически усмехнулся.
— Инструктив Ассоциации запрещает без необходимости вступать в переговоры с инфант-цивилизациями. Поэтому данная акция совершается исключительно из требований разумного.
— И чем вы можете подтвердить свои слова? — вновь заговорил Блэкфорд. — Чем вы докажете, что здесь не разыгрывается очередной фарс, цель которого — отвлечь внимание комиссии от «Объекта Крейц»? Так вот, знайте! Нас не удастся спровоцировать…
Внешне профессор держался молодцом, и только Мелвин по вцепившейся в его локоть руке мог судить, в каком тот находится состоянии.
— Вопрос закономерный. Но не следует спешить. За время пребывания здесь мы изучили механизм терранаследственности, выяснили принцип функциональной деятельности человека как вида, установили уровень его развития, уяснили методы информационного обмена и многое другое из того, что определило программу ставшего возможным диалога.
— Значит, то, что сейчас происходит и больше смахивает на неудачную мистификацию, следует понимать как прелюдию?! — рискнул предположить Стефан.
— Да. Надо было как-то элиминировать[14] влияние фактора неожиданности или, по возможности, ослабить его, — пояснил Голос . — Опыт подобных контактов свидетельствует о полной непредсказуемости реакции привлекаемой к переговорам стороны, включая потерю взаимопонимания на почве недоверия или создание в этой связи фетишизированных, несуществующих образов, что в итоге приводит к усилению действия закона Петлевой Регрессии…

4 

Голос  умолк, и в пещере на несколько минут воцарилась тишина. Стало совсем светло, так, что можно было обходиться без фонарей. Правда, как ни пытался Мелвин понять, откуда истекает свет, сделать ему это не удалось. Светилось всё, может, и не совсем естественно, без цвета, но вполне разборчиво. А может, никакой подсветки не было, а что-то произошло с глазами, и темнота стала видимой.
Они еще тесней сомкнулись и теперь стояли, прижавшись плечом к плечу. Первая волна неприятия прошла. Однако узы апперцепции[15] не ослабевали. Мелвин даже ущипнул себя, дабы убедиться, что не спит. Остальные чувствовали себя не лучше.
И все-таки именно Блэкфорд решился первым вступить в следующее действие предлагаемого Голосом  сценария.
— Мы хорошо понимаем, что равноценного диалога нет и быть не может. Но раз уж так вышло, хотелось бы услышать ответы на некоторые вопросы.
— Передача определенной части информации допускается, — последовал ответ.
— Из какой области космоса вы прибыли, какую систему представляете и какие способы перемещения применяете? — опередив Блэкфорда, прострочил полувнятной скороговоркой Ланке. Он всё не мог прийти в себя и еле ворочал языком. Но дух ярого, закаленного полемиста оказался сильней врожденных побуждений. Он опять был готов спорить, возражать, чтобы попытаться разорвать цепи патентованной косности.
— Прежде чем ответить, надо сделать отступление, чтобы более зримо представить глубину тех кажущихся парадоксов, которые составляют картину формирующего реальность микро-мегакосма. Тот Универсум, который существует в вашем сознании, — это лишь одна из материальных совокупностей, связанных воедино общими правилами; следствие суммарного эффекта сложения бесчисленных взаимодействий и вытекающей из этого направленностью движения во времени. Один из примеров такой направленности — движение материальных систем, подчиняющихся действию закона Ультрапространственной Развертки. В момент их зарождения возникают волны, фронт распространения которых в дальнейшем определяет контуры эволюционирующих распределений. На границе такого фронта происходит зарождение разных форм искривленного или замкнутого пространства, что, в свою очередь, приводит к наложению этих форм, их усилению либо компенсации. Там же происходит отражение гравитационных импульсов, а также взаимопроникновение пространственных систем. В этой области действуют свои законы и под их влиянием приобретают иной смысл понятия скорости, движения, времени. Такие процессы могут происходить не только на границах, но и внутри формирующихся континуумов. При этом становятся возможными трансконформные[16] информ-передачи.
Воспользовавшись паузой, инициативу снова перехватил Блэкфорд:
— Если следовать предлагаемой логике, то какой тогда смысл в концепции всеобщего Начала, того самого состояния материи, до которого ничего не было?
— Объединенная в бесконечное множество миров совокупность разновозрастных миров уже самим фактом своего существования подразумевает отсутствие некого Начала, породившего эту совокупность. Понятие свернутого, находящегося в состоянии неопределенности гиперпространства лишено смысла. Следовательно, Начала как такового не существует. Мироздание не может самопроизвольно, в один прием породить себя, предварительно закодировав для будущего бесчисленное многообразие материальных форм. В общем случае есть периодически сменяющиеся фазы с различной, присущей каждому распределению продолжительностью.
— Значит, все-таки верна теория, согласно которой наша Вселенная образовалась в результате нарушения равновесия между какими-то суперсистемами?
— Вполне возможно, хотя и необязательно. Тут можно предполагать всё, что угодно, кроме ассимиляции прошлого с будущим.
— Как выглядят существа, населяющие ваш мир, и почему вы не показываетесь в истинном обличье? — выжимая из себя остатки недоверия, но всё еще воспринимая происходящее как нахождение в лекционном зале, спросила Джесси и беспомощно, как бы в поисках поддержки, оглянулась на Мелвина.
Тот по-своему понял ее взгляд и коснулся пальцами холодной как лед руки. Но Джесси в тот момент думала о другом. В принципе, то, о чем вещает Голос,  не ново. Теоретики и не такое выдают. Она уже почти готова была принять невидимого собеседника как данность, как объективную реальность. Почти… И все-таки осознание того, что информация исходит даже не от инопланетянина, образ которого можно было хоть как-то сформировать, а от натурализовавшегося неведомо откуда и неизвестно каким образом иноизмерца, по-прежнему вызывало чувство раздвоенности и не давало сосредоточиться на происходящем.
Тем временем диалог продолжался.
— …Ах, вот оно что… — У Голоса , похоже, впервые прозвучал намек на одушевленность. — Наверное, с этого и надо было начинать. Произошло недоразумение. Но его невозможно исправить. Принцип метаморфного существования отличается от того, что наблюдается здесь. Там, откуда мы проявились, нет планет, так же как нет звезд, галактик, сверхгалактик… Если здесь плотность вещества колеблется в широких пределах, то по ту сторону раздела разброс значений намного ниже. Это, если можно так выразиться, мир туманностей. И если взять за основу принятую среди землян терминологию, то в первом приближении нашу жизнь можно представить следующим образом. Начало ей было положено на одной из «планет» двойной «звездной» системы. Описание ее обитателей в этих условиях мало чего даст. Ограничимся общими определениями. На той «планете» нет «ночи». В любое время «суток» на небосклоне «светит» одна из «звезд». Эволюция в условиях незаходящего «солнца» привела к формированию зависимых от «светового» режима витаформаций. Наши предки, например, не могли обходиться без «света» так же, как жители Земли без кислорода. Причина того была простой: под действием «солнечной радиации» особые органы вырабатывали необходимые для поддержания жизнедеятельности «ферменты». Наверное, нет смысла напоминать, что физиологическая оболочка, как одна из ступеней-носителей разума, весьма несовершенна. И даже искусственно вносимые изменения не в состоянии обеспечить независимость интеллекта от влияния неблагоприятных факторов. Несовершенство плоти ощущает на себе каждое мыслящее существо, вступившее в стадию увядания. Наше развитие долгое время тормозил тот вид воплощения, который избрала эволюция. Особенно трудно на первых порах давалось освоение сред, требующих локальной герметизации. Нам долго не удавалось искусственно воспроизвести условия, имитирующие в компактной форме поддерживающую жизнедеятельность обстановку. В дальнейшем мы научились перевоплощаться, а затем и вовсе избавились от «физиологической» зависимости.
— Но как можно сотворить такое, сохранить лишь духовное начало и остаться при этом живыми существами, способными влиять на окружение? — невольно вырвалось у Мелвина, который еще хорошо помнил разговор с Ланке на аэродроме после возвращения из Гартенберга. Тогда представленные доводы показались ему настолько убедительными, что он без колебаний принял их и в дальнейшем не подвергал сомнению.
— Прежде чем продолжить, надо задуматься над тем, что такое Интеллект. Это набор знаний, закодированных в произвольной, удобной для воспроизведения форме. Большая часть накопленных человечеством знаний заключена в компьютерных сетях, книгах и документах различного содержания. В наших условиях преимущество получило информационное поле. Память — результат взаимодействия определенных комбинаций токов в сочетании с создаваемыми ими полями, накопителем и хранителем которых является мозг или его заменитель. Мысль — сигнал, возникновение которого сопровождается волновым импульсом. Способность улавливать такие волны заложена в основе телепатической связи. В наших условиях она получила распространение еще на ранних этапах развития. Это, в конечном счете, привело к формированию единого коллективного образа мышления, в результате чего утратило смысл понятие индивидуальности, а такие определения, как «я» и «мы», слились в единое целое. Мысль, закодированная полевым способом, является наиболее экономичной и эффективной формой существования материи… Сознание, лишенное плоти… Разум, освободившийся от связующих его пут… Так следует понимать представителей нашей цивилизации.
— Какой же способ существования является для вас наиболее приемлемым? — Ланке в который раз повел настороженным взглядом по утратившим эфемерную привлекательность стенам, не зная, на чем остановиться и где искать собеседника.
—  То состояние, в котором сейчас мы находимся, можно охарактеризовать как сгусток плазмы в окружении защитного поля. Поступающая информация зашифровывается на субатомном уровне. В качестве рабочего материала используется атмосферный кислород. В дальнейшем сведения передаются на орбиту, где в точке инверсии[17], недалеко от Солнца, находится, выражаясь земным языком, космический корабль. На самом деле это обычный накопитель энергии, который в переходе участия не принимает. Указанный метод хранения информации позволяет разместить знания, которыми располагает человечество, включая и биоэнергетические копии всех населявших когда-то планету существ, в веществе с плотностью воды объемом не более размера яблока. Именно эти особенности устройства памяти и мышления в целом определяют кажущуюся бесплотность и нематериальность нашей жизни. Способность создавать искусственно заданную упорядоченность на уровнях, где в обычном состоянии царит либо хаос, либо природный (структурный) порядок — вот главное достижение нашей цивилизации. Оно дает возможность трансформировать и воспроизводить себя на любом уровне, из любого материала путем разложения ядер каких угодно элементов и последующего воссоздания их в любых количествах и масштабах. Таким образом, по желанию может быть материализован любой объект или действующая биосистема, а значит, теряет смысл и вопрос о наиболее приемлемой форме самовыражения. Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что первейшим условием существования подобных нам витаструктур является способность к системному упорядочению информационных матриц, создаваемых на основе соответствующих комбинаций частиц и атомов. Мы можем воплотить себя в любом материале: камне, цветке, животном, человеке. Улавливаете разницу?.. В материале… То есть в веществе, из которого состоят эти одушевленные или неодушевленные объекты, но никак не в них самих как выразителях свойственного им предназначения. Ни одна из существующих физических моделей не отражает нашего действительного состояния. Любой вид материализации — не более как инфаза[18]. Это может быть копия — частичная или полная — с оригинала, а также вымышленного образа, явления.
—  Выходит, фантомы, которые доставили нам столько неудобств, тоже явились неспроста? — спросил Мелвин и тут почувствовал, как на смену слепому недомыслию приходит прозрение.
—  Да, пришло время сказать и об этом. Как показали события, мы действовали неосторожно и сразу выдали себя. Всему виной спешка. То, что эта аномалия из разряда искусственных, сомнений не вызывало. Мы установили местонахождение «Объекта», но в поле зрения не оказалось никого, кто бы располагал сведениями о природе гравитационных взаимодействий. Район аномалии оцепили войска, потом появились вы. В целях скорейшего выяснения причин взрыва были созданы волновые копии тех, кто имел отношение к «Объекту». Мы не смогли обеспечить тайну дублирования и сожалеем об этом. Решение с копиями позволило исследовать присущий человеку склад ума, проследить за ходом свойственных ему рассуждений, а значит, узнать то, что имело прямое или косвенное отношение к интересующим нас вопросам.
—  Выходит, фантомы все-таки были бесплотными, нематериальными изображениями, оптическим обманом? — обратился к пришельцам Стефан. Никто не заметил, как он пристроил на колене репортерский блокнот и теперь строчил туда всё без разбора, едва поспевая за ходом этого, самого необычного в его жизни интервью.
—  Не совсем так. Копии воспроизводились не по принципу объемного фотографирования, а путем полного внутреннего дублирования с максимально точным воспроизведением биополей, вплоть до уровня подсознания. Фактически создавалась электромагнитная модель мозга, работая с которой, можно было быстро, а главное, не в ущерб оригиналу входить в состояние каждого индивидуума. Конечно, из-за спешки мы не стремились к точному копированию пропорций тел, строения кожи, цвета и рисунка одежды. Но мы добились главного. Ваши мысли, так же, как и мысли других, помогли нам разобраться. В тех же случаях, когда дубли попадали в поле зрения кого-либо, они уничтожались, но благодаря инерции какое-то время сохраняли первоначальный вид.
Стефан оторвался от блокнота.
—  Когда я коснулся Хаусмана, рука моя будто онемела. Что это было — электричество или результат самовнушения?
— Как уже отмечалось, дублирование производилось электромагнитным способом с использованием некоторого количества атомарного кислорода. При вашем не совсем уместном появлении оба дубля были отключены от питающей энергосистемы и в момент прикосновения находились на грани распада. Остатки силового поля вполне могли оказать действие, близкое к электрическому раздражению. Ваши ощущения лишний раз подтверждают, что фантомы имеют вполне материальную основу.
—  Постойте! — воскликнул Стефан, сраженный внезапной догадкой. — Выходит, и я был скопирован? На меня тоже был изготовлен дубль?.. Да-а! Дорого бы я дал, чтобы взглянуть на себя, такого — с вытаращенными глазами и ощеренным ртом!
—  Зачем тебе это? — с оттенком иронии спросил Мелвин. — Доктору Ланке такая возможность представилась. А что из этого? Держу пари — после той ночи он долго не сможет смотреть на себя в зеркало.
—  А вот и не угадали, — ехидно заявил Блэкфорд. — Не далее как на следующий день я застал его в номере именно за этим занятием.
—  Это правда, — сконфузился Ланке. — Не знаю почему, но мне вдруг захотелось скорчить физиономию именно так, как было у двойника.
—  Ну и как, удалось достичь сходства? — всё так же полушутя спросил Мелвин.
—  Да, — Ланке смутился еще больше. — Мне даже показалось, что я перещеголял его.
Все дружно рассмеялись. Реплика Ланке разрядила обстановку и послужила сигналом к передышке.
Мелвин первым направился к озерку с водой и уселся на обрамляющий его уступ как на ступеньку. Остальные, не дожидаясь приглашения, последовали за ним. Рассаживались долго, не спеша, как бы затягивая паузу, чтобы успокоиться, собраться с мыслями. Голос  тоже молчал, не торопил. Он был вездесущ. Но к его присутствию, так же, как и не совсем обычному звучанию, уже стали привыкать и ждали продолжения…

5 

После того как все более или менее устроились, Блэкфорд сказал:
— У меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы задать в первую очередь. Конечно, уровень нашей подготовки не позволяет выносить на обсуждение темы, относящиеся к высшей категории сложности. Но мы пытаемся. Не могли бы вы более подробно рассказать о генезисе природообразующих начал?.. О возможности их преобразования разумом и в связи с этим сформулировать конечную цель развития любой, даже самой высокоразвитой цивилизации?
—  Это непростые вопросы. — Голос  заговорил чуть быстрей и четче. — Разумная жизнь, как одно из состояний материальной сущности, одновременно является и средством ее переустройства. Одним из непременных условий существования любой цивилизации является ее способность к избирательному воздействию на среду обитания, причем с возрастающим ускорением. Со временем вы можете догнать и перегнать любую, даже самую высокоразвитую цивилизацию, а может, никогда не достигнете и уровня, на котором сейчас находимся мы. Возможности разума определяются изначально заложенным набором благоприятных для его совершенствования факторов. И может статься, что набор этот не безграничен. Возможно, и нам, несмотря на далеко не использованные резервы, определен потолок, выше которого невозможно ступить. Никто не может предсказать, а тем более запланировать пути и скорости развития интеллекта. Несомненно только одно, — в Голосе  послышались отчетливо выделяемые интонации, что окончательно придало ему сходство с земным языком, — любая цивилизация на определенном этапе сталкивается с необходимостью пройти курс хроностерилизации. И эта аксиома хорошо известна вашей науке. Общество, которое не в состоянии избавиться от бремени генетических недостатков, уничтожит себя. Именно в этом заключается высший смысл закона Естественного Отбора, который по отношению к разумной жизни приобретает обратное истолкование. Борьба за выживание и войны в космических масштабах невозможны, так как, научившись управлять первородными силами, противоборствующие стороны могут поставить под угрозу устойчивость самого мироздания, привести к необратимым изменениям в строении материальной сущности как таковой, вызвать искажение природных законов, мировых констант, включая и деструкцию пространственно-временных соотношений. Постичь таинства Бытия дано не всем. При этом следует понимать, что ни у одной цивилизации конечной цели нет и быть не может. Растет запас знаний — усложняются задачи. Для осуществления межпространственных переходов нам потребовалось около десяти тысяч годовых циклов, считая с момента открытия реакций нуклеарного деления, а чтобы научиться управлять энергией, сопоставимой с масштабами звезд, — в несколько раз больше. У вас, в сложившихся условиях, есть запас времени, и его возможно хватит для того, чтобы перешагнуть такие области познания, которые даже для нашего уровня представляются весьма неопределенными.
— Хотелось бы уточнить вашу позицию в вопросе развития мироздания. Если миры периодически исчезают, то как согласиться с выводами о поступательном, направленном в бесконечность процессе познания материей самой себя, о постепенном, осмысленном самоутверждении всех форм бытия, если всему есть конец. Зачем?.. К чему всё это?.. Человечество… Ваша цивилизация… Другие обитаемые миры…
— Вселенная в том виде, в каком вы ее понимаете, действительно видоизменяется. Но будет ли так продолжаться вечно?.. Каждая система уникальна и неповторима. Такие категории, как пространство, время, вещество, — неразрывно связаны с понятием движения и в состоянии покоя теряют смысл. Возможно, этот мир со временем приблизится к границе сингулярности, возможно, сохранится в том виде, в каком существует сейчас, а может, раздробится на осколки, которые, в свою очередь, превратятся в замкнутые, оторванные от родоначального сообщества распределения или же растворятся в других диапазонах, пройдя предварительно через горнила вселенских «утилизаторов», и снова воспроизведутся где-нибудь в иных мирах в новой, возможно, и вовсе невообразимой форме. Мы не имеем возможности контактировать с теми системами, на которые не распространяется влияние Ассоциации. При определенных условиях меняется сама структурная основа материальной субстанции, что приводит к появлению иных видов ее реализации и, соответственно, иных форм взаимодействий. Но даже в самом принципе периодически обновляющегося мироздания заложен глубокий смысл. Всякий раз, проявляя себя по-другому, в неповторимом разнообразии форм и качеств, Природа пытается создать наиболее благоприятные предпосылки для возникновения средств и методов, направленных прежде всего на ее самоусовершенствование и самоосмысление. С каждым новым циклом, как в игре на угадывание, повышается вероятность этого, на первый взгляд случайного, но на самом деле закономерного события — того самого совпадения комбинаций атомов и набора реакций, на основе которых зарождается жизнь. Если на предыдущих этапах этого не произошло или произошло неудачно, то на одном из последующих непременно случится. Да, вероятность самопроизвольного зарождения интеллекта ничтожно мала. Но она не равна нулю и при неограниченном числе попыток повышается до уровня достоверного события, что и находит подтверждение в существе настоящего момента. Принцип отбора является главной двигательной силой на всех ступенях развития жизни, да и общества тоже. Но если на низших уровнях витаэволюции главным условием для выживания является борьба в пределах занимаемой экологической ниши, то в дальнейшем этот принцип теряет актуальность и, если не будет вовремя изменен, то непременно приведет к распаду сложноорганизованных таксонов. Неизменным во все времена остается одно — гибкость интеллект-формации, ее способность приспосабливаться к меняющимся внутренним и внешним условиям, начиная с себя и кончая масштабами космоса. И если даже допустить невозможное, а именно — победу кого-то из противников, то этим ни в коей мере не устраняется рефлекс врожденной агрессивности. В будущем накопятся новые, еще более острые противоречия. Союзники станут врагами. И вновь разразится катастрофа, еще более масштабная, еще более разрушительная.
— Вот вы затронули вопрос о вечности, а значит, коснулись необычайно важной для нас дилеммы, связанной с жизнью и смертью. — Блэкфорд уже вошел во вкус дискуссии и, сам того не замечая, всё больше погружался в рутину наисложнейших философских проблем. — Извечная борьба мертвого и живого!.. Упорство, с каким жизненный росток тянется к свету, стремится выжить и дать потомство, не может не удивлять. Но как бы ни был совершенен организм, как бы он ни приспосабливался к окружению, как ни стремился сохранить свою индивидуальность, всё равно приходит смерть, и в ледяном покое небытия стираются все с таким трудом накопленные различия, растворяется и нивелируется то, что с такой изобретательностью и щедростью создавала для себя природа. Разве есть смысл в смерти? Как увязать вечное успокоение с красотой и свежестью распускающегося цветка? Может ли интеллект победить смерть или хотя бы продлить жизнь мыслящим существам? — Возможности разума в этом отношении безграничны и в конечном счете сводятся к поискам средств для наиболее эффективного осуществления Программы Самоусовершенствования. Но смерть, как результат естественного распада устаревших или исчерпавших жизненный потенциал информационно-биологических структур, неизбежна и даже необходима на любом этапе ее развития. Старение — неизбежный процесс, и ему подчиняется всё, во времени происходящее. Смена поколений подобна работе океанских волн. Она являет собой прилив беспрерывно обновляющихся сил, который с пеной пережитков уносит в прошлое обломки старого, отжившего. Каждое последующее поколение начинает с того, на чем завершило путь предыдущее, и тем самым способствует ускорению. Важно и то, что смена поколений не сводится к простому воспроизведению единого, раз и навсегда сформировавшегося генотипа. В потомках природа продолжает искать новые, более перспективные формы для самовыражения, перебирает в различных сочетаниях множество генетических комбинаций. Чем быстрее смена поколений, тем больше шансов в отпущенное для поисков время выбрать наиболее подходящий для данных условий вариант, а значит, и ускорить эволюцию. Гений, проживший короткую, но яркую жизнь, предпочтительней посредственного, ничем не примечательного долгожителя. Первый способствует прогрессу. Второй, напротив, тормозит его. Но природа не в состоянии производить только гениев. Это под силу Разуму, достигшему соответствующего уровня. А до этого надо свести воедино опыт сотен и тысяч поколений, отбраковать лишнее, избавиться от накипи первобытных инстинктов. Только смерть в сочетании с обновлением генофонда способна поддерживать ход эволюции, ограждать мир живого от хаоса. Но рано или поздно наступает фаза искусственного воздействия на самих себя. При этом каждый генотип выбирает свое, только ему присущее направление, учитывая набор признаков, который сформировался в процессе его созревания. У нас, например, главенствующее значение получила телепатическая форма общения, в результате чего наиболее жизнестойкими оказались коллективные сообщества, объединенные под эгидой Информационно-Энергетического Средоточия, наделенного функциями руководства, координации и прогнозирования. Отказ от «телесной» оболочки позволил нам избавиться от множества проблем, устранил несовершенство природного интеллекта и его зависимость от среды обитания, дал возможность создать ряд моделей, с помощью которых определился путь достижения Полного Совершенства, Абсолютной Свободы и Неограниченных Возможностей. С переходом в это состояние разрешился и вопрос смерти, определяемой как распад обособленной энергетической единицы — индивидуума. Наши сообщества сохраняют устойчивость так же долго, как и сама материальная сущность. Умение трансформировать себя на любой основе, преодолевать многоступенчатые пространственно-временные барьеры делает цивилизацию, подобную нашей, практически неуязвимой. Таким образом, мы стали неотъемлемой частью единого Целого. И это Целое, во всем своем объеме и многообразии, воплощено в каждой своей, сколь угодно малой части и может быть воспроизведено как отдельная, самостоятельная доля Средоточия в любой области подвластного нам пространственно-временного спектра… Обязателен ли такой путь для всех? Наверное, нет. У некоторых видов разумных существ индивидуальность может сохраняться достаточно долго. Если мы пошли по пути усовершенствования самих себя, то для них возможен вариант развития искусственного интеллекта.
— Что же получается? — вступил в разговор Ланке. — Следуя путем таких рассуждений, остается лишь признать, что любой существующий объект, предмет, явление — независимо от формы и содержания — является частью того самого упомянутого Целого? Всё, что окружает нас, и то, что мы воспринимаем как реальный объективный мир, на самом деле является не более как элементарной клеткой… субклеткой — способной в свою очередь дробиться до бесконечности, — мириады и мириады которых слагают суперсистему под названием Мироздание? А не случится ли так, что, приобретя способность к саморегуляции, мы — те самые клетки или, иными словами, цивилизации — станем своего рода мутантами, способными нарушить устойчивость родоначального организма? Не окажемся ли втянутыми в новый цикл борьбы, где хоть и на другом уровне, но действуют те же принципы, где сильный пожирает слабого, уничтожает его либо подчиняет своим интересам?.. Пока человечество не заявило о себе. Но мы понимаем, что не всё живое способствует развитию живого. Не попытаются ли от нас избавиться, как мы в свое время избавлялись от вирусов чумы, холеры, оспы? Не представляем ли мы опасности для тех, кто стоит выше?
—  Ваш пример не совсем удачен и не распространяется на область осмысленных, межцивилизационных отношений. Вы и так располагаете множеством способов уничтожить себя, не прибегая к чьей-то помощи.
—  А как быть с душой? — спросила Джесси. — Существует ли она?.. Если да, то как относиться к вопросу о ее бессмертии?
—  Понятие души и разума для нас неразделимы. Выделять одно в другом, а тем более противопоставлять, не представляется возможным, да, наверное, и не нужно, ибо нельзя сравнивать то, что сравнению не поддается. Душа — это скорее мера эмоционального, а не аналитического восприятия действительности. Сами по себе эмоции не содержат полезной информации, а являются лишь приблизительной и зачастую субъективной оценкой ее. Существование души, как некой внематериальной субстанции, лишено смысла. В принципе можно смоделировать, причем в полном объеме, энергополе каждого из вас или, иными словами, воспроизвести ваш личный разум с полным сохранением самосознания на другом, более стабильном уровне.
—  Вы имеете в виду уровень электромагнитного поля? — поинтересовался Ланке.
—  Что-то подобное. Перевоплощение, которое каждому из вас гарантирует вечность или, по крайней мере, продолжительность жизни, сопоставимую со временем существования молекулярных структур.
—  Это же миллиарды лет, — мгновенно отреагировал Блэкфорд.
—  Да, но переход в такое состояние связан с отделением от физиологической оболочки. При желании вы могли бы приобщиться к нашему Средоточию, стать его частью или же сохранить свою, сформировавшуюся на текущий момент индивидуальность.
Ланке даже перекосило от такого предложения.
— Какая же это индивидуальность, когда из нормального человека ты превращаешься в сгусток волн и тебя еще вдобавок испускают в какую-нибудь межвселенскую дыру!
—  Вы сами коснулись этой темы, — безразлично ответил Голос . — Бессмертие ваших личностей, а значит, и душ — вполне объективная реальность.
—  Не говорите так! — в сильнейшем волнении воскликнула Джесси. — Не надо! Какие страшные слова! От них рушатся преграды, остерегающие рассудок от невозможного.
—  Да-да! — поддержал ее Ланке. — Давайте оставим это. Меня, например, вполне устраивает мое тело, и, пусть оно далеко от совершенства, мне бы не хотелось с ним расставаться.
—  Никто ничего не станет с вами делать без предварительного на то согласия, — успокоил Голос.  — Нам только хотелось показать, что тот символический смысл, который вы вкладываете в понятие бессмертия души, действительно имеет место, а сам принцип обращения целиком укладывается в реальную физико-математическую модель.
Стефан передернул исписанный лист и, не поднимая головы, спросил:
—  Выходит, цель нашей жизни сводится к обеспечению бессмертия потомкам?
—  А вы представляете себе другую цель? Однажды ступив на путь прогресса, но оставаясь в зависимости от причуд биологической эволюции, человечество всё больше попадает под влияние эволюции социальной, общественной и, если хотите, интеллектуальной. Многие не вдумываются и, пожалуй, никогда не вдумывались в это. Тот же, кто думал, возможно, страдал от несовершенства, от того, что родился не вовремя, на промежуточном этапе долгой дистанции, пройти которую до конца ему не суждено. Но такова реальность, и обсуждение способов ее формирования лишено смысла.
—  Хотелось бы вернуться немного назад и уточнить один вопрос… — Ланке покосился на блокнот Стефана и продолжил: — Раз вы отказались от первоначальной, самой природой апробированной формы жизни, следует ли вас понимать как цивилизацию совершенных роботов или, чего проще, как абсолютно бесстрастный, холодный логический Разум, который целиком и полностью подчинен познанию ради познания?
—  В известном смысле — да. Перестройка на генетическом уровне позволила расширить возможности мозга, увеличить объем информативной памяти, наделить себя новыми органами чувств и усовершенствовать те, которые достались от природы. Именно с той поры, как только разум свыкается с мыслью о необходимости оказывать на себя воздействие, заканчивается эпоха его естественного развития. Даже те существа, которые предпочитают сохранять индивидуальность, вынуждены реконструировать свой наследственный аппарат и как-то решать вопросы, связанные с увеличением продолжительности жизни. Запас естественных возможностей не безграничен. Нельзя забывать и следующее: биологическая эволюция заинтересована лишь в том, чтобы продолжительность жизни того или иного вида гарантировала его воспроизведение. А любое существо, взявшееся хоть в какой-то мере корректировать свой генетический код или наделившее себя новыми формами чувственного восприятия, уже, по сути, превращается в кибера. Так стоит ли этому удивляться и проводить границу между природным и искусственным интеллектом? В общем случае сочетание того и другого способно придать развитию разума необходимое ускорение. Правда, мы пошли дальше, но это не значит, что такая же участь ожидает всех. Это наш, и только наш путь. И в сравнении с другими он имеет ряд преимуществ. Система жизнеобеспечения достаточно проста и экономична. Она не требует энергетических затрат. Самосознание поддерживается в стабильном состоянии силовыми полями. Как это происходит? В основу положены те же принципы, которые обеспечивают устойчивость атомных структур и предохраняют разнозаряженные частицы от слияния или, наоборот, разлета.
—  А как же настроение, желания, мечты? — удивилась Джесси. — Чувство прекрасного — знакомо ли оно вам? Надежда… вдохновение… любовь!.. Разве можно отделить от интеллекта то, что всегда являлось его главной движущей силой? — недоумевала она. — Как можно представить полноценный разум без творческого полета мысли… без искусства… без радости побед и горечи поражений… без предвкушения счастливого мига открытия?
—  Каждому уготован свой эволюционный путь. И только выбор, предопределяемый прогнозом, может стать эквивалентом правомерности того, единственно приемлемого варианта, при котором в наиболее благоприятной форме проявляются первоначальные задатки. Нравственно-эстетические формы жизненного восприятия, равно как и чрезмерная эмоциональность, не получили у нас развития. Видимо, сказалась ранняя утрата индивидуальности, что, в свою очередь, привело к укреплению коллективного способа мышления. Но нам знакома радость открытий; известно и чувство удовлетворения от поиска истины. Природа — непревзойденный мастер… талантливейший всезнающий учитель. И всё, что когда-то было ею создано, не может не удивлять… Мы знаем, что такое страх, тревога, опасность. Инстинкт самосохранения заложен в истоках всего живого. Он является важнейшим стимулятором к действию и способствует перестройке самоорганизующихся систем в неблагоприятных условиях. Мы испытываем ощущения, близкие к вашей боли, в особенности когда нарушается целостность экранирующего поля. Голод дает о себе знать в случае истощения энергетических ресурсов, хотя такое случается редко. Испытываем ли мы желание возвыситься или подчинить себе других?.. В нашем случае избранная в ходе отбора форма реализации — удавшаяся проба объективного, осмысленного отражения природных процессов. Без догматических установок, амбиций и ложного самомнения, а значит, без чувственного субъективизма. Эмоции не только помогают созидать. Они же являются источником зла. Мы не беремся анализировать причины его происхождения. Но если чувство соперничества у местных таксонов окажется сильней здравого смысла, выражающегося в разумном урегулировании назревших и возможных в будущем проблем, то это движение не остановить. Вот цена эмоций, когда они проявляются вне самоконтроля.
— Так и есть, — согласился Ланке. — И нам это хорошо известно. Скажите лучше другое: не возникала ли когда в вашем обществе подобная ситуация, а если да, то как вы сумели ее пережить?
—  Нам удалось избежать губительных последствий от войн. Со временем мы поняли, что Средоточие стало главным достижением нашей цивилизации. Только благодаря ему удалось избежать рассеивания генофонда и сконцентрировать силы для решения главных задач.
Блэкфорд черпнул из каменной воронки воды, смочил шею и лоб, после чего продолжил развитие темы.
— Вы говорите о преимуществах объединенного коллективного интеллекта, считая его верхом совершенства. Но при этом теряют смысл такие понятия, как личность, индивидуальность. А ведь именно набор индивидуумов с их различиями определяет потенциальные возможности разума. Одна личность, один индивидуум может ошибаться, заблуждаться. Множество же личностей, объединенных общей целью, найдут правильный ответ, потому как по числу личностей следует судить и о количестве формирующихся вариантов. Выходит, при таком «объединении», пусть даже исполненном на высочайшем уровне, все-таки происходит развитие супериндивидуума, сверхличности, которой, хоть и в других масштабах, но всё же присуща ошибочная трактовка тех или иных концепций и, как следствие, потеря объективности, непременно свойственная личности любого уровня и ранга?
— Вопрос уместен. Ответ возможен. Да, было бы так, если бы энергетика Средоточия неизменно пребывала в единожды определившемся состоянии. Но познание формируется ценой поиска. Большая часть информации разбросана в глубинах космоса и поддается расшифровке только при контактном изучении. Циклами Средоточие отправляет посылы для консеквентного[19] исследования пространственного спектра. По сути, каждая такая подача — это дубль Средоточия, в котором закладывается запас знаний, накопленных к моменту его сотворения. Распространяясь с субсветовой скоростью, такие синглы удаляются на расстояния, исчисляемые тысячами миллионов световых лет. При этом они становятся как бы самостоятельными субцивилизациями, вступают в самодовлеющую фазу и приспосабливаются к условиям, в которых оказываются. Таким образом, Конфактор фиксирует себя во множестве состояний, каждое из которых является своеобразной эволюционной вехой, орудием поиска, а главное — мерилом возможных отклонений от исходного стандарта. По мере возвращения синглов накопившиеся различия анализируются, проверяется действенность основополагающих принципов, вводятся соответствующие поправки. Так осуществляется самоконтроль, выявляются ошибки; в случае необходимости ликвидируются признаки и причины зарождающегося субъективизма.
— И все-таки непонятно, какой смысл вкладывается в понятие Средоточия? — попросил уточнения Блэкфорд. — Можно ли его как-то представить или описать? У меня, например, так и не сложилось цельного представления о вашей цивилизации. Откуда отправляются и куда возвращаются исследовательские посылы? Как они создаются? Что с ними происходит после выполнения намеченных программ?
—  Средоточие — это контент специфической разновидности плазмы. Будучи выведенной на «орбиту», она окутывает ту самую «планету», на которой зародилась первичная жизнь. По мере необходимости Конфактор моделирует специализированные идентификаторы, которые заменяют ему органы чувств, и с их помощью преобразует энергию и вещество. Дубли могут материализоваться в любом виде, принимая в пределах необходимости любую форму при любых размерах. Выполнив ту или иную задачу, они отзываются Средоточием и ассимилируются в нем. Вместо них создаются другие.
—  Значит, вы тоже являетесь одним из таких посылов и не были направлены в данную область пространства с определенной целью? — Вопрос Мелвина прозвучал как нельзя кстати. Похоже, эксперты всерьез готовы были выразить свое отношение к пришельцам и волей-неволей воспринимали их присутствие как данность. Вместе с тем в сознании экспертов всё явственней обозначались тревожные, требующие разрешения вопросы: «Кто они?.. Исследователи?.. Космические агрессоры?.. Вселенские шпионы?..» 
— Именно так. Мы возвращались из долгосрочного целевого полета. Неожиданный всплеск гравитационного излучения заставил его прервать и совершить непредусмотренный программой межпространственный переход. Собственно говоря, вас открыли случайно, и контакт состоялся лишь благодаря стечению обстоятельств.
—  Сколько времени потребуется вам для возвращения в конечный пункт? — не скрывая облегчения, спросила Джесси.
—  Около тысячи световых лет.
—  Но вы говорили, что, используя подпространственные уровни, можете мгновенно преодолевать такие расстояния.
—  Маршрут определялся с учетом программы освоения сопредельной Ассоциации части пространства. Его цель сводится к сбору информации, пополнению карт и уточнению координат материальных объектов, а вовсе не к сверхскоростному перемещению. Этим занимаются другие.
—  Какие технические средства используете вы при перелетах? — оторвавшись от записей, спросил Стефан.
—  Практически никаких. После переформатирования сознания исчезла необходимость в «звездолетах», с их сложной системой жизнеобеспечения. Мы можем свободно перемещаться в компактной волновой форме. Энергия для материализации черпается из наполняющего космос вещества.
—  Тогда ответьте на такой вопрос, — наморщился Ланке в попытке упорядочить мысли. — Вы говорите, что надолго отсылаете от Средоточия-Разума его копии с целью изучения спонтанно зарождающихся различий. Но при длительном отсутствии контроля может случайно возникнуть эволюционная аномалия и среди множества исправно работающих дублей вполне может сформироваться по крайней мере один с признаками агрессивности. Не скрыта ли здесь противоестественная обратная связь, которая может сработать если не в ближайшем, то в отдаленном будущем?
— Такого быть не может, но вам этого не понять. Ассоциация полностью отдает отчет в том, что войны с применением подвластных нам средств способны вызвать разрушительные, а главное, необратимые изменения вселенских масштабов. При этом может нарушиться энергетический и вещественный баланс, а затем и направленность космологической эволюции. Но это не всё. Причиной любых конфликтов всегда и всюду являлись противоречия, возникающие на почве дефицита. С приобретением навыков активного воздействия на мироздание конфликты, как метод выяснения отношений, теряют смысл. Там, где нет дефицита, нет и быть не может причин для раздора. Космос без всякого ущерба может вместить бессчетное количество самых высокоразвитых цивилизаций, в избытке обеспечив их всем необходимым. Уничтожение же ради уничтожения — алогично, противоестественно и противоречит основополагающим принципам эволюции живого, эволюции разума.
— У нас всё больше говорят об умственных способностях мыслящих существ, о некоем интеллектуальном потенциале, — продолжил диалог Блэкфорд. — При этом затрагивается вопрос о предельных возможностях разума. Как бы там ни было, но, абстрагируясь от конкретных тем, можно с полным основанием допустить существование целого комплекса непознаваемых явлений, которые не поддаются научному истолкованию. Может ли возникнуть перед интеллектом такой круг проблем, который окажется выше уровня понимания даже самых высокоразвитых цивилизаций?
—  Ответ на такого уровня вопрос может быть дан только в самой общей форме. Как известно, абсолютного знания нет и быть не может. Но… многое из того, что было донас,  кануло в прошлое, не оставив цельной картины о главенствующих некогда соподчиненностях. Поэтому можно лишь догадываться о том, что было до начала отсчета времени. Следовательно, всё, что было до нас,  уже в полном смысле непознаваемо.
— А как же с будущим? Есть ли предел развития интеллекта? Или познание бесконечно?
—  Разум, прежде всего, является порождением природных сил, их продуктом, но никак не наоборот. Любой интеллект способен существовать только на основе конкретных материальных носителей, будь то молекулы, атомы, поля или волны. Причем каждый из них сам по себе не является средством самоосмысления и в равной степени подчиняется тем законам, которые определяют нынешнее состояние неодушевленного мира. Как бы ни пытался разум избавиться от питающей его материальной сущности, как бы ни старался ее совершенствовать и видоизменять, рано или поздно заложенные в нем ресурсы окажутся исчерпанными. Задачи по-прежнему останутся, но решать их уже будет нечем. Поэтому нам  следует помнить, что интеллект никогда не поднимется выше сил, определяющих бытие. В таком случае барьер непреодолимости следует воспринимать как неизбежность… Но нельзя исключать и то, что мерой выражения действительности могут являться и другие формы мышления, причем такие, что никто из нас  и догадываться не может о заложенных в них возможностях.
—  Хотелось бы еще раз коснуться проблемы тупиковых вариантов… — Ланке попытался вернуться к теме, которая его больше всего интересовала, — … тех самых ветвей эволюции, которые после долгого приспосабливания полностью обрывались, что, в свою очередь, приводило к гибели многочисленных видов, казалось бы, доведенных до совершенства представителей животного и растительного мира. Понятно, этот процесс универсален и ход его везде одинаков. Жизнь, развиваясь на первых порах вслепую, периодически отступает. Понятно и то, что в этой борьбе закладывается основа для формирования более сложных структур. Но те же закономерности должны проявляться и в области социальной эволюции. Однажды возникнув, разум применяется к далеко не всегда благоприятным условиям. Одни общественные постройки сменяются другими, более жизнестойкими. Всё движется, ничто не стоит на месте. А как же с вами? Выходит, что, обретя бессмертие, вы утратили способность к обновлению, лишились естественной возможности закладывать в грядущих поколениях еще более глубокие задатки?
—  Вопрос понятен, хотя и сформулирован схематично, в свойственной имеющему здесь место мышлению схоластической форме. Вы хотите сказать, что, создав себя такими, какие есть, мы обрекли себя на конечный результат? Да, такая опасность существует, и она тем реальней, чем меньше остается нерешенных проблем. Нам это пока не грозит. Другое дело, если не удастся определить задачи, для решения которых потребуется коренная перестройка мыслительного аппарата. Тогда точно — тупиковый вариант. Так это или нет, узнаем только в отдаленном будущем. Пока же мы систематизируем все проявления жизни, изучаем ее, сопоставляем с тем, что известно, и оцениваем перспективы.
Ланке, ничуть не смутившись от нелестной оценки земного сознания, решил-таки до конца разобраться в затронутой теме.
—  Но может статься, что недостатки дублирования по вашему принципу проявятся раньше? Если какие-то изъяны заложены в оригинале, то при копировании они передадутся дублям. Нужны корректировки. Но как их вводить и что вообще под ними следует понимать? Разве может быть исправлено то, чего автор не знает и даже не в состоянии представить?
—  Если в силу каких-то причин мы оказались или окажемся втянутыми в замкнутый эволюционный цикл, не помогут никакие корректировки. Мы будем до бесконечности совершенствоваться в пределах отпущенных возможностей и никогда не сможем разорвать круг собственной ограниченности.
—  У меня такой вопрос, — снова привлек внимание визитеров Блэкфорд, убедившись, что Ланке удовлетворился ответом. — Если допустить, что мироздание существовало всегда и зарождение жизни в нем закономерно, то должны существовать бесконечно древние цивилизации, достигшие высочайшего уровня развития. По логике вещей признаки их деятельности должны проявляться в искусственных преобразованиях планет, звезд, а также окружающего пространства. Допустим, наш уровень не позволяет определить такого рода переустройства. Но вы такую задачу решите легко. Тем более надо учитывать, что встречи с представителями более развитых цивилизаций или даже со следами их пребывания способствуют более качественному переосмыслению тех или иных аспектов, связанных с вопросами бытия, и позволяют с большей точностью сориентировать эволюционную направленность собственного мировоззрения. Вот и хотелось бы услышать, знаете ли вы о существовании сверхразвитых цивилизаций? Кроме того, осуществляются ли контакты в тех случаях, когда даже очень высокоразвитых партнеров разделяет расстояние в миллионы и миллиарды лет?
— Вы коснулись темы, представляющей предмет особого изучения. Анализ вопросов, связанных с возрастом цивилизаций, включая сравнение их в свете всё более нарастающей экспансии прогресса, должен приводить к выводам о закономерности преобразования неживой материи в живую во всё возрастающем объеме. Отсюда следует, что бесконечно древние цивилизации должны находиться на таком уровне, который позволил бы им управлять процессами вселенского масштаба, а значит, отголоски такого рода деятельности неизбежно достигли бы альтернативного сознания. На самом деле этого не происходит… Ни мы, ни другие близкие к нам цивилизации — а такие тоже есть — до сих пор не обнаружили признаков Сверхинтеллекта, хотя именно этой цели посвящались многие экспедиции. Есть несколько мнений. Во-первых, Сверхинтеллекта не существует. При такой постановке вопроса приходится считаться с мыслью, что жизнь вследствие неустановленных причин зародилась лишь на определенном этапе формирования совокупности миров. Во-вторых, нельзя исключать концепцию разразившейся некогда катастрофы, что привело к повсеместному возникновению таких условий, при которых существование материи было возможно лишь в каком-то особом, неприемлемом для высокоорганизованной жизни состоянии. Тогда мы вправе допускать, что эволюция хотя бы единожды, но прерывалась и от всех ранее существовавших цивилизаций, сколь бы совершенны они ни были, не осталось следов. И наконец, третья точка зрения сводится к тому, что Сверхразум существует, но опять же в силу неустановленных причин недоступен восприятию. Если дело обстоит так, то он должен быть огражден от сторонних посягательств. И допуском к нему может стать только соприкосновение с такими глубинами знаний, которые позволили бы совершенно по-другому взглянуть на проблему происхождения Мира, заново отстроить и переоценить ранее сложившееся представление о природе естества и тем самым создать благоприятные предпосылки для равноценного контакта. Судя по всему, потенциальный запас таких суперцивилизаций должен быть поистине величайшим. Именно на том уровне утрачивает значение некогда определившийся раздел материи на живую и неживую. Мироздание в том виде, в каком оно существует, возможно, представляет собой не столько цепь случайных, неуправляемых событий, подчиняющихся лишь вероятностным законам, сколько тот самый Сверхинтеллект — по сути дела Супермозг — имя которому сама Природа. Нуменальный, недосягаемый из-за своей неоднозначности мир[20]. И всё в нем закономерно: каждый атом, каждая галактика, каждая пространственная система. Ничего лишнего, несоразмерного. Всё продумано; каждая деталь используется с максимальной пользой, строго в необходимом количестве и соответствии. Исполнительское мастерство природного Гения поражает. И чем дальше, тем больше. Потрясающий симбиоз невероятной сложности и простоты. Любая взятая по отдельности порция неодушевленной материи, неважно в каком выражении — будь то вещество, поле, мера состояния или зависимости, — является частицей нервной ткани единой Суперсистемы, обладающей всеми признаками сверхсовершенного равнопроявляющегося в сколь угодно больших или малых масштабах интеллекта. Эта, соразмерная мирозданию совокупность регулируемых связей охватывает и контролирует всё существующее многообразие комбинаций и взаимодействий. При этом начисто исключается вмешательство каких бы то ни было сверхъестественных сил, проявляющих себя вне пространственно-временных, в том числе и многомерных разверток. Законы бытия нерушимы и не зависят от чьей-либо воли, ибо они заложены в самой сущности мироздания, определяют его и видоизменяются вместе с ним. От их количественных и качественных соотношений зависят способы реализации действительности. И если она до сих пор существует в таком виде, в каком есть, значит, связующие ее в единое целое силы в полной мере соответствуют необходимым требованиям и не нуждаются в заменах. Материя остается первичной на любых уровнях и в любых масштабах; сознание же — всего лишь одно из ее состояний, возникшее в результате внутриструктурных перераспределений, мера ее дифференциации и упорядоченности. Но одно от другого неотделимо и в отрыве существовать не может. Вечно мертвый мир также нереален, как и разум, изначально возвышающийся над ним. Стремление к саморегуляции, способность самопроизвольно отыскивать среди бесчисленных сочетаний первооснов материи именно те, которые придают ей свойства живого и приводят ее к осмысленному состоянию, закодировано в принципе материальности. Так было всегда и так будет продолжаться вечно. Могут бесследно исчезать цивилизации, гибнуть планеты, гаснуть звезды, переплавляться в огне вселенских утилизаторов целые миры, но ничто не остановит это движение. Как с неизбежностью мы должны смириться и с возможностью периодических катастроф. И в этом есть глубочайшая закономерность. Если жизнь не успевает овладеть силами, ее породившими, она гибнет, списывается как не оправдавшийся, бесперспективный вариант. В последующем, как только создадутся условия, она снова зародится и будет развиваться в новой последовательности, совершенствуясь и усложняясь, вплоть до той поры, пока не образуется единый Транспространственный Интеллект, которому не страшны никакие катаклизмы. Случится так, что Природа взнуздает сама себя, после чего перейдет в режим полного самоконтроля, внешне оставаясь такой же безжизненной и, на первый взгляд, безучастной ко всему, в ней происходящему. Так, по крайней мере, должно быть, если следовать принятой логике рассуждений. Но доказательств тому нет. Естественный отбор со всей беспощадностью действует одинаково на всех уровнях. И, стало быть, только те цивилизации, которые осилят уготованный им путь, станут в ряд с теми, кто оказался у руля мироздания раньше… Мы еще далеки от этого и, видимо, не представляем для сверхцивилизаций интереса. Почему? Простой пример. В сравнении с возрастом Вселенной жизнь вашей цивилизации исчисляется хорошо если секундами. Вас еще не успели зафиксировать, не говоря о том, чтобы наладить отношения, а вы уже взрастили и выпестовали угрозу собственного уничтожения. Как быть, если человечество, раздираемое противоречиями, оказывается неспособным составить о себе объективное суждение и, вместо стремления соединиться с силами природы, противопоставляет себя им, пытается возвыситься над миром и безо всяких на то оснований объявляет себя его властелином? Вы не можете не сознавать, что, выставляя себя в таком свете, только подчеркиваете ограниченность своего кругозора, суетность решаемых задач, сами же доказываете инфантильность и несовершенство вашей цивилизации. Так нужен ли диалог, если нет уверенности, что он будет продолжен?.. В распоряжении Природы вечность и неисчерпаемый арсенал средств. Что для нее жизнь какой-то заплутавшейся цивилизации, которая, просуществовав несколько мгновений, рассыпалась в прах, не успев обогатить ни себя, ни ее… А мы? Если продолжить сравнение по той же шкале, то время жизни подобных нам витасистем исчисляется не более как минутами. Каково с нами общаться тем почтенным цивилизациям, которые и не помнят себя в таком состоянии? И даже тот факт, что мы накопили солидный опыт, искоренили в себе генетические недостатки, избавились от ложного чувства некой избранности и превосходства, еще ни о чем не говорит. Возможно, что с возрастом некоторые цивилизации переселяются в микромир, ассимилируются с вакуумным латентом или, телетаксируя в метакосм нелокальных связей, не считают нужным реагировать на наше присутствие. На этот вопрос тоже нет однозначного ответа, да и быть не может.
—  Значит, концепция осмысленного состояния эоценоза[21] и на вашем уровне остается нераскрытой? — не скрывал разочарования Ланке. В его голосе всё явственней проступали саркастические нотки. — Но тогда мы вновь возвращаемся к тому, с чего начали и что так упорно отрицаем — к существованию некой божественной силы, которая, ничем себя не выдавая, всё видит, слышит, двигает и управляет нами, внимательно следит, как бестолково мечутся ничтожные букашки, но ни во что не вмешивается, а только лишь внимает их страстным призывам и воплям. Скажите, зачем всё это?.. для чего?..
—  Дальнейшее развитие этой темы лишено смысла. Похоже, мы подошли к той грани, за которой утрачивается взаимопонимание. Остается добавить одно: если и существует та самая сила, о которой только что упоминалось, то она не имеет ничего общего с многоликими божествами, необходимыми местному виду гоминидовдля придания наблюдаемой картине мира необходимой целостности и завершенности. Сам смысл обожествления состоит, прежде всего, в наделении каких-то существ или образов такими свойствами, суть которых либо неясна, либо не соответствует действительности. Фактически человек будущего является богом для человека настоящего. При желании нас тоже можно принять за богов. Мы можем воплотить в реальность любую мечту, оживить любое воспоминание из числа тех, что хранит ваша память, вызвать пространственно-временные сдвиги в локальных и космических масштабах. Мы можем способствовать вашему прогрессу или, наоборот, затормозить его, сыграть роль той искры, которая способна уничтожить всё живое или, наконец, разложить в космическую пыль и Землю, и Солнце с тем, чтобы на миллиарды лет избежать в этой области пространства стихийных гравитационных всплесков. Но мы не боги. И те, кто нас послал, — не боги тоже. Мы были и остаемся ростками единого, неотделимого от мироздания интеллекта, занимаем свою, отведенную эволюцией нишу и решаем те вопросы, которые ставит перед нами действительность. Нас никто не извещал об этом, никто не наделял полномочиями. В этом нет необходимости. Язык присутствия в жизни, язык здравого смысла универсален. И тот, кто обрел способность правильно интерпретировать его, рано или поздно откроет в себе способности к Великому единению.
—  И всё же, как вы представляете тот самый супермозг, который, если и существует, стоит у жизненных начал? — спросила Джесси.
— Возможности интеллекта зависят прежде всего от базы, на которой он заложен. Сила мышц уступает паровому двигателю, а тот, в свою очередь, ракетному ускорителю. Волновой, электромагнитный интеллект стоит выше интеллекта биологического. Но венцом природных сил является гравитация. Поэтому невозможно вообразить что-то более объемное, чем Разум, реализовавшийся на основе гравитационного поля. Такому властелину подвластно всё. Он вездесущ. Каждая крупица будь когда рожденного вещества являлась или продолжает являться его частью… Поверьте, трудно представить ген, способный раскрутить такую сверхгигантскую спираль. Но если он и в самом деле есть, то это, пожалуй, единственное, что достойно истинного уважения и даже более того — абсолютного преклонения…

6 

—  Как долго вы здесь пробудете? — поинтересовался Мелвин после того, как поток вопросов несколько иссяк.
—  Теперь, когда стали известны причины произошедшего, мы готовы покинуть Землю и вернуться на трассу.
—  И вы уйдете так — не попрощавшись, не оставив никаких следов? — Одуревший от писанины Стефан продолжал мыслить своими категориями и уже чисто по-репортерски, проклиная себя за то, что не взял в поездку диктофон, сожалел об ускользающей возможности преподнести в прессе не имеющую равных сенсацию.
—  К чему всё это? Вам же сказано — преждевременный контакт не нужен и даже вреден.
—  Почему же вы открылись?
—  И в самом деле — почему? — спросил вслед за ним Блэкфорд.
Голос  опять заговорил, но уже не так уверенно и с заминкой.
—  Нам важно было испытать… хотя бы на отдельных индивидуумах реакцию на контакт… и возможные отклонения в поведении при этом…
—  Но зачем?.. Для чего?.. — продолжал наседать Стефан.
—  Прежде всего мы исходили из необходимости обезопасить космос от подобных повторений. Как выяснилось, некоторые представители гоминидов обладают чрезмерным диапазоном возможностей, чего не было у нас. Этот феномен надо было изучить, осмыслить, а результаты проверить в экстремальных условиях. Нас не может не беспокоить вопрос производства гравитационных преобразователей в условиях эмбрионального развития разума.
—  И что же вы решили? — с любопытством спросил Ланке.
—  В ближайшем будущем это вряд ли повторится. Но впредь, если у вас возникнет желание заняться такого рода экспериментами, мы позаботились о том, чтобы их отголоски не выходили за пределы околосолнечного пространства.
—  Так, может, об этом заявить во всеуслышание? — спросила Джесси.
—  Нет. Такой вариант исключен. — В Голосе,  пожалуй, впервые послышалось недовольство.
—  Ладно, — не стал спорить Ланке. — Тогда мы сами расскажем об этой встрече, и завтра о ней узнает вся планета.
—  И вы думаете, вам поверят?
Блэкфорд почесал переносицу.
—  Да, в такое действительно трудно поверить. — Но тут же возразил себе: — Впрочем, нет. Это не только слова. У нас есть свидетельства, документы. Хотя бы тот же дневник Адамса…
—  Как вещественное доказательство он не существует.
—  Понятно, — поспешил прокомментировать ответ Ланке. — Разложен на атомы и развеян по всей Вселенной.
—  В этом нет необходимости. — Голос  отрегулировал интонацию и снова стал бесстрастным. — Без сопроводительных расчетов его ценность равна нулю.
—  Хорошо, пусть так, — казалось бы, согласился Ланке. — Допустим, со смертью Адамса его записки утратили смысл. А как быть с «Объектом»? Не станете же вы его уничтожать?! А люди?! Сотни… да что там — тысячи людей знают о взрыве, о фантомах, о новом веществе, которое, кстати, многие держали в руках, изучали. Не станете же вы их убивать только для того, чтобы отвадить землян от проблемы гравитационных преобразований?
—  Конечно нет, — вместе с вновь набранной тембровой окраской в Голосе  пробилось отчуждение. — Вещество, которое вы назвали протонитом, вскоре распадется. Со временем улягутся страсти. Всему найдется объяснение. В крайнем случае, человечество сочинит еще одну легенду. Разве их мало было?
—  Выходит, и тут всё рассчитано, — смирился Ланке. — Задумано идеально. А как исполнено! Вроде и был Контакт, а поди докажи! Что вы на это скажете, инспектор?
Мелвин в ответ неопределенно покрутил головой. Доказательств не было, а то, что имелось, могло разве что позабавить сотрудников отдела, да и то в зависимости от реакции начальства.
— Прощайте, — утратив естественность, проскрежетал Голос,  после чего смазался и перешел в знакомый свист. Под сводом прокатилось замирающее эхо, а по разгоряченным лицам экспертов пробежал легкий, как сама невесомость, ветерок…
Какое-то время никто не мог вымолвить ни слова. Всё вернулось на свои места, в той же последовательности и неизменности. Словно ничего и не было. Всё так же капала в каменное блюдце вода, и так же набивалась в уши загустевшая как воск тишина. Только стены как бы тесней сомкнулись, а в воздухе пахло озоном, чего раньше не замечалось.
—  Я с самого начала знал, что кончу не так, как все нормальные люди! — прервал молчание Ланке.
—  И конечно, вы считаете, что мы опять стали жертвами плутовского иллюзиона? — спросил Блэкфорд.
—  Вряд ли. То есть я хотел сказать, что любой призыв к диалогу прежде всего надо рассматривать как событие уникальнейшее. Но вместе с тем наша суетная жизнь уже как бы является его предтечей. Мне очень нелегко… просто невероятно трудно поверить в эту галиматью, но я поднимаю руки… — Он подкрепил свои слова выразительным жестом. — Поднимаю и признаю себя полностью побежденным.
—  А что думает на этот счет служба безопасности?
—  Я согласен с доктором, хотя не скрою — поражен как никогда!
—  И у вас не остается сомнений?
—  Как сказать. Но я всё больше склоняюсь к мысли, что вариант с инопланетянами не так уж безнадежен.
—  Действия только одного человека —  и шквал таких невероятнейших событий!.. — сказала Джесси. — Вы представляете?
— О, Джесси, дорогая! — патетически, но вместе с тем с изрядной долей язвительности воскликнул Ланке. — Какое теперь это имеет значение! И что мы можем изменить? То, что сегодня под контролем, завтра может стать продуктом массового производства. Что, например, мы знаем о подрастающем поколении, о наших детях? Может, среди них уже растут тысячи… да что там — миллионы адамсов, которые только и ждут, чтобы шутки ради, а то и по недомыслию, расколоть планету, испарить ее или превратить в сверхплотный астероид. Разве мало существующих образчиков выдающейся глупости, ознакомившись с которыми, нетрудно дать прогноз на много лет вперед?
— Я вот тоже не пойму, — поддержал его Мелвин, — почему-то во все времена из, казалось бы, совершенно нормальных детей вырастали и продолжают вырастать грабители, убийцы, авантюристы всех мастей. Причем далеко не всегда из неблагополучных семей. По мне, так…
—  Взгляните! — перебил его Стефан, который тем временем рассматривал оставленное «негоциантами» снаряжение.
—  Что такое?! — заволновался Блэкфорд, оттягивая край провисшего брезента.
—  Здесь ничего нет!
—  В самом деле, — сказал Ланке, исследовав содержимое нескольких ящиков. — Только упаковки с продовольствием.
—  Аппараты Адамса пропали! — ахнула Джесси.
—  Вот так номер! — Мелвин старательно ощупал сбившуюся в ком накидку. Все приборы, устройства и приспособления, роль которых большей частью оставалась невыясненной, исчезли. Последние вещественные доказательства обратились в дым… бесследно растворились…
Мелвин взглянул на часы. Времени оставалось в обрез, и если они рассчитывали засветло спуститься в долину, то надо было торопиться…

7 

В лучах предзакатного солнца резко обозначились тени, отчего плато стало еще больше походить на реликт доисторического ландшафта. В прорези подступающего к пещере каньона теснилась группа островерхих гольцов, морщинистые грани которых были изрезаны каррами[22] и змейками глетчеров. От скал тянуло холодом и неприятием всего вокруг происходящего. У машины задерживаться не стали. Сразу тронулись в путь. На этот раз Стефан оказался с краю. Он долго не мог устроиться, сгибал и вытягивал ноги, чем причинял немалое беспокойство сидящему впереди Блэкфорду. Потом что-то надавило ему в бок. Мысленно кляня себя за неловкость, он пошарил у основания спинки сиденья и извлек оттуда папку со своей рукописью, с которой в последние дни не расставался. От новостей и так голова шла кругом, а тут еще это… Не придумав ничего лучшего, он пристроил ее на коленях и прикрыл руками. Ему вдруг показалось, что рукопись здесь выглядит по крайней мере неуместно, а текст романа, над которым он так долго бился, не отличается ни глубиной мысли, ни стройностью изложения.
— Эти пришельцы из потустороннего мира и правда всесильны, как боги… — рискнула продолжить обсуждение Джесси.
— К чему теперь всё это! — отмахнулся Ланке. — Разве у нас и без того мало забот?
—  И что самое удивительное… — не обращая на него внимания, продолжала Джесси. — В размахе этого всесилия я не вижу границ. Любое… абсолютно любое желание, на что только способна фантазия, может быть ими осуществлено. Любой сюжет из сказки, волшебные превращения или чудодейственная атрибутика из самых неправдоподобных историй, оказывается, могут быть воспроизведены и строго обоснованы с позиций материализма. Просто ужас! Еще вчера я ни за что бы не поверила в такое…
—  Наверное, они уже далеко, — рассеянно заметил Стефан.
—  Если судить по времени полета к точке трансфикции[23], то да, — отозвался Блэкфорд. — А может, они еще здесь. Скажем, зависли где-нибудь на высоте и наблюдают.
—  Интересно, а как все-таки осуществляются эти межпространственные переходы? — спросил Мелвин, с трудом угадывая направление среди камней.
— Я думаю, этот принцип перемещения в какой-то мере перекликается с уже известной гипотезой «субстантивных связей». Согласно ей все когда-либо вступавшие в реакционные взаимодействия объекты даже после их распада или удаления на громадные расстояния, остаются каким-то образом взаимосвязаны, причем не обычными силовыми полями, а посредством иных, не известных нам способов. Нетрудно догадаться, что такие взаимодействия проявляются только на тех уровнях, где отсутствует главный замедлитель скорости — пространство. Как известно, любая разновидность материи прежде всего является мерой инертности… средой, сопротивляющейся бесконечному возрастанию скорости информационной передачи. В подпространственном же диапазоне эта инертность отсутствует, так как в этом состоянии становятся ненаблюдаемыми ни силовая связь частиц или более крупных объектов, ни разделяющее их расстояние, а значит, и взаимодействие между ними должно осуществляться практически мгновенно, по принципу сквозных квантовых переходов.
— Жаль все-таки, что о многом не удалось спросить, — вздохнула Джесси.
— Например, о летающих тарелках! — рассмеялся Ланке.
—  А хотя бы и так!
— Нет, друзья! — Блэкфорд повернул к ним продолговатое лицо. — Такие вопросы вряд ли имели бы успех. Что мы для них? Сгусток живой протоплазмы… Поди уже забыли о нас, упрятав собранный багаж в запасники своей необъятной памяти. Не так ли, Питер?
—  Я не могу сейчас определенно говорить на эту тему, — уклонился от ответа Ланке. — Сперва надо хорошенько всё обдумать.
—  Да, пожалуй, всё это интересно только нам, — скосив глаза на край заходящего солнца, сказал Мелвин.
—  И что же вы намерены делать? — спросил Блэкфорд.
—  Меня по долгу службы интересует многое. Но прежде всего я хотел бы знать, где скрывается Гарсия и какие еще сюрпризы можно от него ожидать.
—  Вот и надо было спросить у тех… — хлопнул себя по коленке Ланке.
—  Какое там, — усмехнулся Мелвин. — Вы с профессором так на них насели, что я едва мог слово вставить.
—  Простите, инспектор, — сказал Блэкфорд. — Кажется, мы действительно увлеклись и тем самым лишили вас возможности решить свои, более важные задачи.
—  Оставьте это. Я придерживаюсь принципа — чему быть, того не миновать. Гарсия загнан в угол и долго не продержится. К тому же у него вырвано жало, и он не сможет воспользоваться гразером.
—  К нашему всеобщему счастью, — добавил Стефан, после чего все надолго замолчали.
На краю пропасти машину остановили. Надо было проверить спуск и определиться с ориентирами. Напоследок постояли у обрыва, привыкая к головокружительной высоте.
—  Дорога в никуда! — изрек неприятно удивленный громадами отвесных утесов Ланке. В ответ никто не проронил ни слова.
То ли от этой недвусмысленной тирады, то ли от чего другого, но Стефан вдруг ощутил щемящую тоску по надежной земной тверди, где нет опасных круч и коварных как прыжок пантеры камнепадов. Он смотрел на ускользающую за горизонт нитку долины, и ему нестерпимо захотелось оказаться сейчас там, внизу, у заросшего елями ручья, услышать его ласковый шепот и досыта напиться студеной, еще хранящей вкус прошлогоднего снега воды.
— Заночуем у подножья, — решил Мелвин после того, как все заняли места. — Пересидим ночь у костра, а с рассветом двинемся дальше.
Ему не стали возражать. Впрочем, радости по поводу скорого отдыха не выразили тоже — сказывалось переутомление.
Осторожно цепляясь протекторами за колею, машина заскользила по изрытой промоинами поверхности. Мелвин включил фары, но тут же потушил их. В полутьме дорога просматривалась лучше, в то время как световые отблески скрадывали расстояние и лишали перспективу объемности.
Первый виток серпантина одолели успешно. Второй — тоже. В начале третьего Стефан, провожая взглядом чиркнувшую по открытой дверце скальную выпуклость, заметил сзади какое-то движение. Из-за поворота вырвался сноп света. Автомобиль?! Он хотел обратить на эту странность внимание Мелвина, но тот уже сам сообразил. На какую-то долю секунды в зеркале отразились его глаза: холодные, всепонимающие, умеющие мгновенно реагировать на опасность и оценивать шансы на успех.
—  Это он!.. Подстерег-таки!..
Впереди наметился особо крутой участок дороги. О том, чтобы двигаться с большей скоростью, не могло быть и речи. Путь назад тоже отрезан. Мышеловка захлопнулась. Оставалось одно — вниз.
Слова Мелвина ни у кого не вызвали сомнений. Стефан видел, как напряглась шея инспектора, как закаменели в судорожном устремлении спина и плечи, а руки с такой силой сжали руль, будто хотели передавить его, искромсать, искорежить. Он вспомнил бешеную гонку по ночной трассе, и от страха у него помутилось в голове. Ситуация сходная, только роли не те…
Тот, кто преследовал, не торопился. Вскоре выяснилось, что за ними следует открытый драйв-остин в спортивном исполнении. Это окончательно доконало Стефана. Если за рулем такого монстра опытный водитель, то их дела совсем плохи.
Какое-то время опасное состязание шло с переменным успехом. Сзади не подавали сигналов, и это еще больше убеждало Стефана в серьезности намерений неизвестных. Так хищник гонится за добычей, зная, что в конце концов наступит миг, когда молниеносный бросок решит всё.
Так случилось и в этот раз. Драйв, по форме напоминающий большой утюг, внезапно выскочил из-за поворота и оказался рядом. Преследователь был один. Он даже привстал в отчаянном порыве, и Стефан успел заметить, как поверх лобового стекла мелькнуло искаженное гримасой лицо. Сердце ухнуло, тело будто парализовало, и в следующий миг последовал мощнейший таранный удар.
Расчет нападающего оказался верным. Машина подпрыгнула на ухабе, вильнула и, едва коснувшись колесами заградительной бровки, взмыла над пропастью. Толчок невероятной силы бросил Стефана на дверцу и вышвырнул из кабины. Еще не успев ничего сообразить, он сгруппировался в воздухе, и это его спасло. Удар о базальтовый монолит пришелся в ноги, после чего он отлетел назад к обрыву, перевернулся через голову и застрял на краю меж камней заграждения. Боли он не почувствовал, а то, что открылось взору, превосходило верх возможного. Рядом, в нескольких шагах, след в след за их машиной, взрывал дорогу увлекаемый инерцией драйв. Человек в кабине, теперь уже выпрямившийся во весь рост, давил что было сил на тормоза и тянул на себя руль, совсем как извозчик, пытающийся удержать вожжами мчащихся во весь опор лошадей.
Его было трудно, почти невозможно узнать. Окруженный ореолом таинственности, отмеченный печатью всемогущества, он стал почти недосягаемым для людей. Его фотографии, предъявленные к розыску, пестрели на каждом углу, притягивали, предостерегали. И вот он здесь, уже по сути дела не человек, а бьющийся в конвульсиях мертвец, обуреваемый страстями призрак, который от невозможности что-либо изменить, истекает ядом…
Машина Гарсии выдралась на край уступа, зависла над бездной и под протяжный вопль, в котором слились и мстительное торжество победителя, и ужас обреченного негодяя, тоже сорвалась вниз.
Несколько мгновений оба автомобиля парили как две большие птицы. Потом ударились о зазубренный скальный выступ, вспыхнули и, рассыпая обломки, покатились, запрыгали по склону…
Стефан почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. В груди стало пусто, словно там разлился вакуум. Холодея от одной только мысли о непоправимости случившегося, он провожал машины помертвевшим взглядом, пока те не пропали в сумрачной глубине ущелья. Потом зажмурил глаза и так застыл, утратив счет времени и не помня себя…
…Они стояли на краю плато… все четверо. Стояли и улыбались. Мелвин, Джесси, Ланке и даже Блэкфорд, самый неулыбчивый из них. Они улыбались дружески, открыто, но в то же время чуточку с удивлением и состраданием. Наверное, так было потому, что они видели его опухшие глаза, сведенное судорогой и покрытое царапинами лицо. Да, они жалели его и досадовали на то, что не могли облегчить его муки, его вину. Вину перед вечностью и перед теми, кто уже прошел по этой дороге… дороге в никуда. Чем больше он всматривался в них, тем хуже ему становилось. Он хотел… очень хотел встать рядом с ними и видел, что они тоже этого хотят. Но какая-то сила удерживала его, не пускала, оставляя за собой право решать и направлять его дальнейшую судьбу.
Потом всё пропало; жар сменился ледяным ознобом; угасли чувства…

ЭПИЛОГ 

В сгустившейся темноте, переставляя наугад ноги и потерянно натыкаясь на речные валуны, Стефан брел по залитой росой долине. Потрясение от разыгравшейся трагедии окончательно лишило его сил, а слезы, что градом катились по грязным ввалившимся щекам, не приносили облегчения.
«Но почему?.. — в который раз мысленно восклицал он. — Почему так получилось? По какому праву оборвались жизни этих замечательных людей? — Он громко всхлипнул и проглотил подступивший к горлу комок. — Где же та самая что ни на есть высшая справедливость, о которой так много говорят?.. Зачем включился я в эту порочную, убийственную круговерть? Кого винить за совершенные ошибки? Гены?.. Неужто правы те… поставившие почти безнадежный диагноз? И где они сейчас?..» 
Он задрал голову и с надеждой стал всматриваться в небо.
— Сделайте же что-нибудь! Остановитесь!.. — шептал он сквозь рвущиеся рыдания. — Вы обещали им бессмертие. Верните их, ибо в том, что случилось, есть доля и вашей вины!..
Крупные вечерние звезды, давно утратившие интерес ко всему в этом мире, холодно и бесстрастно мигали в ответ. И где-то там, в глубинах беспредельности, резвились в живительных струях межзвездного газа волны Разума, а с ними мчалась и сама Земля, ее слепок, копия, запечатленная с ее прошлым и будущим… с душами всех тех, кто населял ее когда-то и продолжает населять сейчас. Там властвует безраздельная тяга к всезнанию, растет вера в оправданность животворящих начал. А что здесь?..
Словно очнувшись, Стефан оглядел себя и только тут обнаружил, что всё еще прижимает к груди папку с рукописью. Остановившись, он раскрыл ее и стал перебирать листы. На лице отразилось удивление: «Это надо же! Убить столько времени и сил! На что?..» 
Он опустил руки, и листы с тихим шелестом посыпались в ручей, закружились на отмели, разметались по перекату и, подхваченные течением, вытянулись в прерывистую путеводную нить.
Зачерпнув пригоршню стылой воды, он освежил пылающий лоб, прополоскал горло и, качаясь от слабости, зашагал дальше.
— Я обо всем этом напишу! Непременно напишу!.. — Где-то в глубине сознания зародилась новая, еще не сформировавшаяся мысль. — Слышишь, Дорис?! — Он скрипнул зубами и снова обратил взор в небо. — Я сделаю это вопреки всему! За них… для них… для остальных… Меня поймут, не отвернутся, потому как в каждом человеке живет всё то, что живет во мне, что жило раньше и что придет потом…
Он швырнул в траву пустую папку и, подчиняясь безотчетному порыву, обрисовал начало нового сюжета: «Теплая безлунная ночь, необъятная и невесомая, как дуновение свежего, насыщенного терпким запахом хвои ветерка…» 
Впереди стояли горы. Горизонт чуть угадывался. Сворачивалась одна полоса жизни, открывалась другая.

[1]    УПРО-2 — одна из составных частей универсальной системы противоракетной обороны.

[2]    Годограф — график, по которому определяется тип сейсмической волны.

[3]    ЗОМП — Защита от Оружия Массового Поражения.

[4]    УОБК — Управление Общенациональной Безопасности Континента.

[5]    МЕДОЯДРАГС — Межконтинентальный Договор о Ядерном Разоружении и Гарантированном Соответствии.

[6]    in situ (лат.)  — на месте.

[7]    Эвентуальный — возможный при случае, при некоторых обстоятельствах.

[8]    Пьер Гассенди — французский философ, физик, астроном, 1592–1665. Признавал бога творцом атомов, считал, что, помимо материалистически понимаемой «животной души», у человека имеется еще и сверхчувственная «разумная душа». Основной труд — «Свод философии».

[9]    Аргус — бдительный страж, неусыпно и неотлучно наблюдающий за кем-либо. По имени многоглазого сторожа в древнегреческой мифологии.

[10]   Берзел — мифический остров.

[11]   Танталовы муки — страдания вследствие невозможности достигнуть желанной цели, несмотря на ее близость.

[12]   Коноскопическая фигура образуется при исследовании кристалла в поляризованном свете. Поляризованный свет получается из обычного путем пропускания его через прозрачные кристаллические среды. Широко используется в кристаллооптике.

[13]   Релятивно-адекватный — относительно равноценный.

[14]   Элиминировать — исключить, устранить.

[15]   Апперцепция — зависимость восприятия от прошлого опыта.

[16]   Трансконформный — сверхвозможный.

[17]   Инверсия — здесь: место межпространственного перехода. 

[18]   Инфаза — нахождение внутри фазы как физической среды.

[19]   Консеквентный — последовательный.

[20]   Нуменальный мир — непроявленный, скрытый, невидимый и, возможно, для нас непознаваемый мир.

[21]   Эоценоз (гр. эо —  ранний, первоначальный; ценоз —  общий) — совокупность гиперклеток (планета, звезда и т. д.), наделенных признаками потенциально живого вещества, т. е. суперорганизованное информационное поле.

[22]   Карры — система желобов и выступов, возникающая на поверхности горных пород в результате действия стекающих струй воды.

[23]   Трансфикция — буквально: прокол.